— За всё это мне следовало содрать с тебя шкуру живьем, но, помня твои прошлые заслуги, я сохраню тебе жизнь. Тебя будут пороть снова, а завтра отправят на рынок и ты будешь выставлен на продажу с табличкой о всех твоих грехах.
— О нет, илбан, прошу! Убейте меня, если хотите, милосердный илбан, только не рынок, умоляю Вас! — завопил Кенир.
Когда Ихакобин отвернулся, Кенир совсем обезумел.
— Дверь была заперта! Я же знаю, что она была заперта! Она должна была быть заперта. Ключ. Он у меня! Пожалуйста, Илбан, позвольте мне показать его Вам!
— Молчать! Ты отвечал за него, и ты не справился. Тебе известны законы, Кенир. Твой позор падёт на меня.
Люди Ихакобина связали Кениру руки и подвесили высоко на столбе.
Ещё один из них приготовил короткий толстый кнут и занял свое место.
— Тридцать ударов плетью, — приказал Ихакобин. — Да смотри, не искалечь его. Мне нужно, чтобы он был годен для рынка.
Алек закрыл глаза, однако не мог не слышать воплей, что последовали за этим.
Серегил лежал, прижавшись лицом к деревянной раме, и поражался, как мало удовольствия ему доставило унижение Илара. Сколько же раз Илару вот так доставалось кнутом? — думал он, размышляя обо всех этих шрамах на теле мужчины. И кто знает, что за человек купит порченный товар?
"А он был так красив когда-то… Нет! Вот то, к чему я стремился — моя месть. Я должен быть доволен!"
Однако сердце его твердило иное.
Когда порка закончилась и Илар перестал орать, а лишь жалобно постанывал, нашелся "доброжелатель", что-то сыпанувший ему на спину. Судя по возобновившимся воплям, Серегил предположил, что то была соль. Алек все еще стоял впереди толпы, и даже при таком свете Серегил мог видеть, как страдает его возлюбленный.
Хозяин отдал новый приказ, и Илара, все еще прикованного к столбу цепью, спустили вниз. Его оставили там, совершенно уничтоженного, в одиночестве. Что-то защекотало щеку Серегила, и он, отмахиваясь, вскинул руку, думая, что это паук. Но то был вовсе не паук. Серегил сердито отер лицо. Не хватало ещё проливать слезы из-за такого ублюдка.
Но не обращать внимания на отчаянное положение поверженного врага оказалось выше его сил, точно так же, как и сдержать эти слёзы жалости.
Глава 38. Любовники и лживые ублюдки
АЛЕК СИДЕЛ НА своей кровати, наблюдая, как догорает свеча. Он был рад оказаться взаперти, подальше от всяких хозяев, кнутов и Кенира, висящего на том столбе. У него из головы не шли крики бедняги и его ужасные шрамы. И к этому примешивались воспоминания, как тогда в саду Кенир предпринимал нерешительные попытки добиться его расположения. Или даже совратить его. Действительно ли Серегил был там, в одной из верхних комнат? Не его ли силуэт иногда видел Алек в одном из окон?
"О, тали, что же ты должен был подумать? Кенир лгал мне:
"Алек, я был едва живой, когда илбан забрал меня в свой дом… Я поклялся ему своей жизнью. И я сдержу данное слово…"
Вот один раз он сказал Алеку правду. Сам признался, что забрал те первые отмычки, которые сделал Алек. "Но он не сказал о них Ихакобину. Я тоже мог оказаться на том столбе, а Кенир конечно получил бы вознаграждение, донеси он об этом".
Он не знал, чему и верить, единственным его желанием было не сделать роковую ошибку. Он закрыл ладонями лицо, пытаясь привести в порядок мысли и успокоить бьющееся сердце.
— Дыши, Алек. Сосредоточься на своем дыхании, — прошептал ему голос Серегила, вынырнув из воспоминаний.
Вдох.
Выдох.
Не торопись.
Дыши глубоко.
Он проделывал это довольно долго, до тех пор, пока грусть, сомнения и замешательство — все, что ему так мешало — не улеглись, уступив место тому знакомому спокойствию, какое обычно находило на него, когда он натягивал тетиву, держа наготове стрелу. Он пошарил под кроватью, снова убедившись, что бронзовая булавка все еще на месте, и лег обратно, следя за пламенем свечки.
К полуночи в доме внизу всё стихло. Серегил пощупал руками темноту, удостоверившись, что у него имеется все, что нужно. Одежда, в которую он переоделся, была как раз впору и несмотря на запах плесени, въевшийся в ткань, он чувствовал себя гораздо комфортнее, чем за все последние недели, наконец, избавившись от рабского наряда. Для Алека у него тоже был наготове комплект, в который он завернул башмаки, и он очень надеялся, что всё окажется по размеру.
Оба кинжала и топорик были надежно заткнуты за пояс, что дала ему Рания. Найденные драгоценности, башмаки Серегила и вещи для Алека, а вместе с ними и его длинная коса, которую пришлось отрезать, были увязаны в плащ, висевший на плече. Ему было очень жаль отрезать волосы, но они вместе с его физиономией стали бы сигнальным флажком для первого же охотника за рабами. Остатки его локонов свешивались рваными прядями по бокам лица. Между тем, в своей заплатанной, помятой и мешковатой одежде, со слоем пыли на лице и руках, котором он покрылся за день, он вполне мог сойти за нищего бродяжку. Он обвязал шею грязным платком и направился к окошку посмотреть, всё ли чисто на горизонте.