“Закачаешься!” расхохотался Дея. “Я сейчас ключи сдаю и еду к тебе! Буду к трём”.
– Меня дома нет, – я вытянула шею и увидела, что на трамвайной остановке стоят двое несчастных под одним маленьким зонтиком, а трамвая нет, даже не моего.
“Ничего себе! Ты зонт взяла?! Льёт, как в день потопа. У нас тут всё серое”.
Зон болтался на плече, вот только толку от него? Я отошла вглубь арки и вздохнула. Подворотня как подворотня. Мочой, к счастью, почти не пахло, но стены были изрисованы все. У нас вот летом покрасили.
У нас – в том доме, где я жила. Хотя я там прожила уже почти месяц, я всё никак не могла понять, где я живу, в храме или в квартире. Каждый раз, когда я думала “у нас дома” – вспоминала и храм, и её.
“Хорошо. У меня ключи есть, я тебя подожду. Кстати, ты переводы сдала?” всё никак не пропадал из трубки Дея.
– Ага.
“Деньги заплатили?”
– Заплатят.
“Ну это понятно”, Дея фыркнул так, что пару секунд в трубке я слышала только помехи. “Я подумал и приготовил тебе маленький сюрприз. Вернёшься домой – покажу. Тебе понравится”.
– Дей, солнышко, ну я не люблю сюрпризы, – вяло попыталась отговорить его я. Мимо прошли двое людей в высоких резиновых сапогах и с широкими зонтами. Вот они умные, дошли до рынка и не понадеялись, что погода ещё пару дней будет хорошая.
Левый ботинок уже начал протекать, и холод вцепился в пальцы. Я их поджала и прислонилась к стене.
“Это хороший сюрприз”.
– Дей, правда, я… не хочу. Мне и так не очень.
“Что случилось? Ты в порядке?! Где ты сейчас? Я заеду за тобой, я знаю, где эта редакция!..”
– Нет-нет-нет, – я вздохнула. – Я в порядке, жду трамвай. Зонт есть. Скоро буду.
“Хорошо”.
Подворотня была вся изрисована. Смешные рожицы, кривые знаки уличных группировок. Эти районы считались очень безопасными, и окраинные банды старались здесь не светиться, разве что оставляли такие вот знаки. Просто рисунки. Кто-то нарисовал Тысячерукую Мать Милости в панаме и расслебленно курящую трубку, кто-то нарисовал смешные рожицы. А поверх этих риснуков кто-то совсем недавно намазал стихи. Вихрь из букв, иероглифов и знаков препинания – удивительно ровных, может быть, их наносили трафаретом? – полз по стенам, потолку проезда, скручивался и сходился на асфальте под стеной. Там было пусто, как будто художник приготовил для своего зрителя особое место.
Я не удержалась и встала туда.
Мир пропал. Всё пропало, звуки, холод, влага в моём ботинке. Больше ничего не было. Я почувствовала такой всепоглощающий ужас, что не могла ни закричать, ни пошевелиться. Это был не страх, не беспокойство, а именно безумный ужас, в миг наполнивший меня и не оставляющий места ни для чего. Я стала пустой оболочкой, сосудом, в котором не осталось меня. Даже знание, что эта я была, пропало.
Остался только ужас.
Ужас был везде, и спасения не было.
-- С дороги!
Меня грубо толкнули толкнули. Я сделала шаг -- и наваждение пропало. Я была Алайей Лумаи, я стояла в подворотне небольшого дома на улице Кута, я прячусь от дождя и жду трамвай, с моего плеча прямо в лужу упал мой новый зонт, а волна ужаса оставляла меня, как будто я была сосудом, из которого выдернули пробку. Я ещё чувствовала ужас и отчаяние, ещё видела перед внутренним взором вихрь синих букв, но чужие чувства уходили, как кошмар после пробуждения.
Так было, когда я появилась в первый день лета в переулке между старым храмом и закрытой больницей.
Я точно так же стояла и ловила стекающую сквозь пальцы память.
Теперь мне стало страшно, моим страхом, моим собственным.
Я кое-как подобрала зонт и, словно во сне, неуверенно, похлопала по карманам, достала телефон, потом целлофановую папку, в которой я принесла переводы. В ней лежал листок с заметками и шариковая ручка.
Мне было страшно, по-настоящему страшно.
Только не снова.
Что угодно, только не снова.
Не обращая внимания на лужи, я отошла к противоположной стене, прижала к ней листок и записала "позвони Саю", потом записала свое имя, где я живу и адрес квартиры. Потом зачеркнула и написала адрес храма. Телефон Имери. Нет, ей некогда будет, лучше Киры. И Мау. Стоп, я написала “позвони Саю” – значит, надо написать его номер.
Я написала номер Сая и вспомнила, что он никогда не отвечает. Я выругалась и написала “позвони Дее” и написала его номер.
Страх и воспоминание об ужасе отступили. Я мельком оглянулась на чёртовы буквы. Вот же козёл их нарисовал! Я понимала, что неизвестный художник был не виноват, когда лепил случайные слова и буквы, но что б он провалился. Неужели он не нашел другого места, там, где я не буду ходить?