— Он уже на небесах.
— Наверное, так и есть. Но здесь-то, здесь мир жесток. Горько думать об этом. Твои люди сражались с моим эскортом, двое из них пали, и еще неизвестно, кто из моего сопровождения остался цел. Они же друзьями были много лет, они совсем не понимали, за что сражаются!
— Я знаю, Гвинвифар. Ведь это я был их командиром. Большего бесчестия представить нельзя. Я с отвращением думаю о том, кем я хотел быть, и кем стал — предателем, лжесвидетелем и убийцей. Боже мой, да лучше умереть, чем жить таким уродом! Но я боюсь проклятия. Я в замешательстве. Я не могу думать. Я мало видел, мало читал, а от того, что читал, от всей моей философии ничего не осталось. Ни уму, ни сердцу. Ты же надеешься на спасение, ну так смилуйся надо мной. Я все это натворил из любви к тебе, и если еще и ты ополчишься против меня, весь мир рухнет.
— Сердце мое, — произнесла я, чувствуя, как внутри меня что-то ломается, что-то слишком большое, чтобы заливаться слезами, — как я могу ополчиться против тебя? Конечно, лучше бы нам было умереть, лишь бы не видеть этот день, а ведь за ним будет что-то еще.
Он ничего не сказал, только встал и обнял меня, и я не могла не ответить. На какое-то время мир сузился лишь до нас двоих, мир, у которого не осталось ни прошлого, ни будущего. Потом мы лежали бок о бок в темноте, прислушиваясь к скрипам корабельного корпуса, к плеску волн о его борта, ожидая утра, которое все никак не наступало.
На следующий день я закончила письмо Артуру, тщательно запечатала его, и Бедивер передал свиток портовому чиновнику, объяснив, что это важные сведения, и они обязательно должны попасть в руки самого императора. Ничего необычного в этом не было. Наши агенты отправляли отсюда свои донесения и раньше. Мы с Бедивером знали, как сделать так, чтобы послание доставили по назначению.
Корабль готовился к выходу. Лошадей размещали и привязывали в стойлах, груз шерсти и железных товаров распределяли в трюме. Как только Бедивер вернулся, команда отдала швартовы, корабль вышел на стремнину широкого Сэферна и двинулся вниз по реке.
Мы спустились по течению через Мор-Хафрен, затем пошли в лавировку вдоль северного побережья Думнонии. Я никогда раньше не путешествовала на корабле, а значит, не знала, что такое морская болезнь. Зато теперь мы близко познакомились. Когда обогнули Думнонский полуостров и повернули на юг, ветер переменился на попутный и корабль перестало качать. Довольно скоро мы причалили в Бресте, на северо-западе Малой Британии. К этому времени я уже вполне примирилась с морской дорогой. Когда вдали выступило из мглы побережье Галлии, я разволновалась. Берега здесь походили на Думнонию, их даже называли так же. Брест оказался прекрасным римским городом с сохранившимися высокими каменными укреплениями. В гавани стояло множество кораблей, придавая городу весьма оживленный вид.
Мы намеревались сразу отправиться в дом Бедивера, только перед этим закупить припасы. Но когда наш корабль подошел к берегу и мы сошли на промокший от дождя причал, обнаружилось, что король Максен в каждом порту поставил своего комиссара. Это означало для нас немалые хлопоты. Максену пришлось отменить высокий налог на товары, отправляемые в Британию, и теперь он старался компенсировать нехватку средств за счет других портовых сборов. Наш капитан доложил, что везет пассажиров, и как только мы начали выгружать на причал лошадей, к нам подошли два неприветливых горожанина и потребовали, чтобы мы отправились с ними на таможню. Таможня занимала старое римское здание, когда-то очень красивое, но теперь полуразрушенное, то есть отремонтированное в британском стиле. Когда-то здесь был установлен гипокауст [римский подпольный котел для отопления помещений через систему отопительных труб — прим. перев.], теперь его заменила обычная костровая яма без вытяжки. В очаге горели сырые дрова и все помещение заполнял густой серый дым. В дыму с трудом можно было разглядеть сваленные в кучу конфискованные британские товары — мешки с оловянной рудой, связки шкур, шерсть и шерстяные ткани — все это громоздилось до самой крыши и угрожало обрушиться от малейшего сотрясения. Двое таможенных инспекторов проводили нас к очагу. Там они уселись, а нас оставили стоять. Один из них раскашлялся, а другой спросил Бедивера:
— Эти люди с тобой?