- Увидел или думаешь, что можешь увидеть? - взгляд Джины стал страшен, и самый блеск свечи померк пред ним.
- Я точно знаю, точно знаю, что увидел... - произнес Дориан холодно и тихо, но запнулся и стал судорожно глотать мокрый воздух.
- Ты знаешь, кто я? - тихо спросила Джина, и звуки ливня заглушили ее слова.
- Я вижу только то, что ты сама не знаешь правды.
- Я думаю, что знаю, но, вероятнее всего, я ошибаюсь во всех своих догадках. Если это то, что ты хотел сказать...
- Нет. - Дориан оборвал ее, протягивая к ней руки. - Нет. - повторил он.
- Что тогда? - алые огни сверкнули на ее перчатке, и она легко перемахнула на подоконник художника.
- Я попытаюсь угадать. - прошептал он, обхватив ее запястье.
- Эту правду я раскрою без твоего вмешательства.
- Значит, я тебе не за этим? - Дориан все крепче сжимал ее запястье в попытке ощутить биение ее пульса под своими пальцами.
- Теперь ты знаешь, на что ты способен? - спросила Джина, не отнимая своей руки.
- Если только в этом мое предназначение, то я его разгадал. - прошептал Дориан в ответ.
- Боюсь, это лишь малая часть твоего могущества, волей случая открывшаяся тебе. - огни на перчатке медленно погасли, и в комнате воцарился мрак.
- Позволь мне взять каплю твоей крови. - Дориан, наконец, нащупал пульс под тонкой кожей запястья Джины.
- Моей крови? - голос Джины зазвенел тончайшими пластами стали, и Дориану показалось, что каждый из сотни таких пластов прошел сквозь каждую клетку его тела. - Моей крови? - повторила она свой вопрос.
- Ты привела меня к этому. - Дориан расслабил пальцы, почти теряя ее пульс и оставляя лишь ощущение тепла в своей ладони. - Я должен знать, что моя догадка истинна.
- Я позволю тебе, Дориан. Ради твоего возрождения. - Джина закатила рукава и сняла перчатки, обнажая тонкую кожу запястьев, в которую врезались тонкими вечными шрамами следы прошлых битв. Дориан вздрогнул и замер, сжимая между пальцев тонкое лезвие. Он не решался сделать надрез.
- Быстрее, Дориан. - прошептала Джина, и в совершенном мраке художник увидел, как сверкают ее глаза, и ощутил, услышал, как болезненно бьется в груди ее сердце. Он ощутил, как содрогается воздух от ее недоступных ему страданий и гнева. И страдания эти были холодны, они были душераздирающими, они были страшны, но при этом безмолвны, и это гнетущее безмолвие сотрясало фундамент вселенной и самые ступени запредельных миров.
Но прошло мгновение, и гнев Джины утих. Взгляд ее стал пустым, радужка побелела и практически слилась с белком, разве что сияющая полоска цвета помогала различить ее в этих глазах, в глазах, где дно свое обнажала пустыня, отравляющая жаром своим и безводностью даже скорпиона. Пусты и ядовиты, и черны, что обугленные останки, стали ее зрачки, и замерла в них боль, что сродни сумасшествию, и горечь, что сродни пустоте. Кровь будто бы покинула ее тело, и вены — тонкие нити жизни — сжались, и лицо ее стало что гипсовая маска греческого бога, а тело — мраморное изваяние.
Джина чуть дышала, а сердце ее как будто и вовсе остановилось. Она замерла, и дрожь пробежала по кончикам ее белых пальцев. Сейчас, как никогда раньше, Джина - завернутая в полотно мистического тумана статуя, - показалась Дориану истерзанной веками душой, которая уже прожила тысячи жизней до его рождения и столько же точно после.
- Возьми то, что нужно. - прошептала она. - Но знай, что я чувствую, как теперь, достигнув первого призрачного рубежа, ощутив свою власть, ты отдаляешься от меня. Но знай, Дориан, знай, что пока ты все еще единственный, на кого я могу рассчитывать.
Дориан легко сжал руку Джины и склонился к ее лицу. В первый раз он ощутил, что и в ней есть осколок слабости.
- Я твой друг. - произнес он шепотом. - Я помогу тебе, я тебя спасу.
Джина не ответила, она подняла глаза и в смятении уставилась в неопределенную точку за спиной художника, будто бы буравила взглядом грань столетий и рисовала путь обратно, в свой далекий дом, где она потеряла все, что только может питать и заставлять биться сердце живого существа.
- Тебе нужна кровь. - прошептала она, чуть шевеля губами. - Возьми.
Дориан сжал лезвие между пальцами и коснулся им тонкой бледной кожи на запястье Джины, погружая его в плоть и проводя ровную линию параллельно линии вен. После того, как он отнял лезвие, тонкий порез не кровоточил, и лишь спустя несколько долгих мгновений из раны вырвался густой поток, наполняя до краев прозрачную колбу, которая позже была скрыта в холодной черной капсуле.