Но руки теней не стремились вытянуть его на поверхность, но с холодной настойчивостью проникали под его кожу, раздвигали ребра в попытке вырвать из него то единственное, что было для них в нем ценного. И он отдавался их воле, принимая такую казнь за наслаждение, сравнимое со свободой.
2.
17-18 октября
Смутная темная энергия привела Джеймса в этот город; знак, посланный ему таинственным существом, вычерченный кровью, отзывался болью в его сознании. Его ожидали тут — он это знал. Но где сейчас был тот таинственный посланник? Никто не являлся к нему, и никто за ним не следил.
Он оставался в комнате до поздней ночи изо дня в день, и лишь с темнотой выбирался на улицу. Он бродил меж сырыми стенами домов, и холод терзал его тело, но это было наслаждением по сравнению с той невыносимой болью, что ему приходилось терпеть. Он блуждал по узким улочкам, скрываясь в тени и тумане, в каплях дождя, и ветер заглушал звуки его шагов. Он взбирался на холмы и глядел вдаль, на спокойную гладь залива и лес, что рождал в нем воспоминания смутные и болезненные, и страх одолевал его сердце, и он замирал, с тоской принимая свое беззащитное одиночество.
Дни шли, и он проводил их в отчаянных попытках отыскать способ избавиться от своих мучителей. Едва ли он понимал, в чем была его вина и почему они так безжалостно уничтожали его. Он не знал даже, кто они такие на самом деле и почему так желают, чтобы он страдал. Но сейчас он здесь по своей воле, и никакие пытки не способны вернуть его обратно в темницу, и пусть они терзают часть его души, власть их ослабла с течением веков. Быть может зло еще большее ожидает его впереди, и он движется сейчас к нему прямо в руки, но, если только оно не станет так же безжалостно уничтожать каждую клетку его тела, он готов будет ему повиноваться.
Но более всего Джеймс боялся, что даже если он уйдет в мир небытия и страха, растворится в мирах, полных чужого господства, в непознанных глубинах мрака, то и там его найдут и разорвут на части. Изнывать от боли он был не в силах, а избавиться от нее казалось невозможным, и приходилось терпеть, недоумевая, почему он до сих пор жив. В ответ мучители его молчали, и лишь боль от пыток становилась насыщенней, лишаясь изящества и превращаясь в одну сплошную волну терзаний. И тогда, когда Джеймс открывал глаза и обнаруживал себя в стенах этого города, то в голове его роились вопросы, на которые едва ли мог он получить ответ: зачем он здесь, кто и что желает, чтобы он был здесь и почему изо всех пытается его не упустить?
Но ответы оказались ближе, чем он предполагал, и тогда, когда отчаяние одолело его и он едва не сдался, последний знак явился ему во всей своей полноте, обретая облик, сменивший пустые туманные предчувствия.
Однажды после завтрака старик-управляющий оставил на столе свою обыкновенную утреннюю газету, и Джеймс, полагая, что тот больше о ней не вспомнит, решил забрать ее к себе и скоротать время за чтением статей. Интуиция оставила его совершенно в тот день и, в который раз убеждаясь в ложной ценности своего предчувствия, уже почти было решив снова сбежать из плена Эдинбурга, он отдался последней надежде увлечь чем-то свой разум.
Расположившись за столом с чашкой кофе, Джеймс стал пролистывать некрологи (то была страница, на которой старик бросил чтение), но оставил это занятие, раскрывая газету посередине, там, где в глаза бросался крупный громкий заголовок. Стоило ему взглянуть на текст, как кровь его похолодела, и тонкие листы задрожали между его пальцами. Слова ударили ему в мозг фонтаном отравленной крови. Он жадно читал снова и снова, и детали ужасного преступления восставали перед его глазами картинами столь яркими, что даже фантасмагорические сны не в силах были сравниться с ними.
Он коснулся кончиками пальцев имени жертвы, и ощутил, как волны чужой боли проходят сквозь его тело. Он надеялся в ту же секунду опознать лицо убийцы, но вместо этого перед глазами его возникла лишь безжалостно затягивающая в свои глубины тьма. Он отпрянул от статьи, полоснув дрожащими пальцами по краю бумаги, которая подобно острому тончайшему лезвию глубоко вошла под кожу, и спустя несколько мгновений кровь засочилась из царапины, запятнав имя убитой.