Она прокралась в опустошенный, залитый лунным светом, квартал и глядела на ночное светило и на Джеймса, стоявшего неподвижно, в немом полусне разглядывающего небо. В его фигуре, в изгибах его профиля, в волнах его волос она узнала блуждающую в веках душу, разорванную и терзаемую. Он — один из тех, кто охотится за такими, как она, один из тех, кто останавливает тех убийц, которых человеческие законы остановить не могут. Он ищет ее, он услышал ее, но едва ли подозревает о том, что на этот раз он не охотник, но жертва, угодившая прямиком в ловушку хищника. Как только он сделает шаг, дороги назад уже не будет — путь оборвется, обрушится, лишая его любой связи со всем, что составляло его жизнь прежде. И она ждала этого шага, ждала, пока он сам скользнет в ее руки. Единственный шаг — мысль, коснувшаяся разума. Как только он примет ее и двинется вперед — еще одна частица будет в ее руках. Но странник не шевелился, и сомнения тянули его назад, в рабство боли и ужаса.
Минуты шли, но он стоял, застыв на месте, парализованный страхом, не в силах пошевелиться. И наконец, он сжал пальцы в кулак, и легкая боль отозвалась в тончайших порезах. Он поглядел в прозрачную глубину улиц и двинулся вперед, туда, где разбивались сады и поместья, к молчаливым холмам, прочь от холодного города. И демон тени следовал за ним, властью своей оплетая его конечности. Он вел его к обители смерти, туда, где начинался путь, уходящий в глубины иных веков и готовивший путников своих к битве.
3.
17-18 октября 1864
Джеймс был опустошен до дна сияющим светом и дуновением ночи, и в бессилии он уронил голову на грудь и сделал глубокий вдох. С воздухом к легким подступила тупая удушливая боль. Тревожное предчувствие закралось в его сердце и впилось в него, разливая свой болезненный яд. Он огляделся в попытке найти подтверждение своим страхам, но ни единая пылинка не шевелилась, и ни одно живое сердце не билось поблизости. Никто не преследовал его, а если и преследовал, то скрывался так хорошо, что можно было подумать, будто он затаился в другом пласте реальности.
Еще раз с высоты своего роста Джеймс оглядел залитые лунным светом дома, а после побрел в сторону поместья семьи Ланвин. За ним медленно, но неотступно следовал невидимый странник, возбуждая тревогу в разгоряченном сердце.
Поместье вырастало из-за холмов высеченной из черного мрамора громадой, и его послушные, подрезанные и вычищенные сады расстилались по земле сырой и шуршащей массой, а к небу вздымались вычерчивающие в кристальной высоте и скрещивающиеся в фантасмагорическом волнении оголенные, обугленные осенью, яблоневые прутья. Свет луны пронзал сад насквозь, обтекал стволы и ветви, и плоды, облеплял листья, реками струился по земле.
Луна светила с спину Джеймсу и тогда, когда он поднимал голову, она ласкала его лицо, его губы, волны русых, подпаленных солнцем волос, и лучи свои опускала, что в омут, в его глаза, в самый зрачок, обрамленный зелеными и золотыми иглами цвета, ниспадающими в светло-янтарную глубину, пропадающую в темном кольце сепии.
Окна дома были черны, и наблюдали за путником подобно пустым глазницам. Джеймсу становилось не по себе, когда он поднимал глаза на эти бесконечно черные симметричные пробоины, и потому он глядел себе под ноги, не решаясь встретиться взглядом с оскверненной громадой дома.
Смерть царила здесь — он ощутил ее присутствие задолго до того, как приблизился к порогу, и нечто совершенно новое для него витало в воздухе, отравленном убийством. Джеймс приготовил пистолет, осторожно придвинулся к двери и отпер ее отмычкой.
Никого. Мертвая, мучительная тишина, запах смерти, запах свернувшейся и запекшейся крови. Джеймс остановился в замешательстве, и пыль заскрипела под его ногами, разливая в воздухе сладковатый запах и шипящий глухой звук. Он всмотрелся в темноту впереди, и она показалась ему живым существом, бесконечно шевелящимся и тянущим к нему свои щупальца. Плотно прикрыв за собой дверь, Джеймс зажег в руках лампу и приблизился к лестнице.
Кровь еще не отмыли, но уже затоптали — повсюду виднелись грязные следы полицейских сапог. Темно багровые пятна и густые подтеки расползались по всей гостиной, а в центре ее растеклось одно бесконечное огромное кровавое пятно. Кровь впиталась в половицы, в обивку мебели, осталась даже на потолке, на клавишах пианино, на бронзовых подсвечниках и лампах. И Джеймс чувствовал странную энергию, волнами исходящую от каждой иссушенной капли этой крови — он словно знал, какому существу из всех возможных форм жизни она принадлежала, и существо это — ощущение этого странным видением захлестнуло Джеймса — знало его.