Густые копны волос Торвальда утонули в снопах света. Цвета белого золота, они сверкали столь ослепительными белоснежно-желтыми переливами, что сами солнечные лучи казались продолжением этих локонов.
Кожа его впитывала в себя всю нежность солнца в первые часы его бодрствования и отливала чуть видимыми пятнами легкого первого загара после долгих холодов зимы.
Образ старшего брата сменился новым видением: глаза, подобные бледно-янтарному золоту. Они так редко возникали в его воспоминаниях, что он начинал воображать, будто их и вовсе не было.
И, наконец, Джаред. Любовь к нему была особенным чувством, каплей света в неотступно преследующем Дориана мраке, нитью, способной вывести его из лабиринта всех его страданий. Если когда-нибудь возможно было воздвигнуть человеку в своем сознании пьедестал столь высокий, что он, этот человек, превращался в смысл жизни, и вся душевая сила начинала уходить лишь на благо ему, то Дориану это удалось. И расставаться с младшим братом и ставить на его место новый неодушевленный фетиш было равносильно смерти. Бесполезно было надеяться Дориану на то, что рассудок его не помутиться от этой утраты. Безумие свое он смог принять только и только тогда, когда надежда вернуться домой полностью себя исчерпала.
Унылой задумчивости поддался и Джонатан. Пусть в голове его и не бродили осколки воспоминаний столь яркие, но все же кое-что проскользнуло и в его холодном сознании. Видения те были, однако, лишь серым туманом в мозгу, постепенно открывающим картины, лишенные всяких чувств и вызванные не ими. Стряхнув с себя дымку былой грусти, Джонатан выпрямился во весь рост и поглядел на своего спутника, дожидаясь, пока тот очнется от раздумий.
- Вам направо? – спросил Дориан, наконец ощутив на себе его взгляд.
Джонатан кивнул, но лишь из вежливости, не желая оставлять без зонта своего спутника. Они сошли со ступеней, и туман сомкнулся над их головами, и в призрачной тени улиц, он двинулись в сторону дома художника.
4.
12 октября 1849
Из всех чувств, доступных человеку, из всего, что имеет власть породить дружбу, Дориан и Джонатан избрали самое несовершенное орудие — безразличие. Впрочем, они — люди равнодушные и холодные - вряд ли смогли бы найти иные точки соприкосновения. Так или иначе, они быстро стали предпочитать кому бы то ни было общество друг друга.
Не желая погружаться в мысли о будущем, они еще меньше желали думать о прошлом: едва ли воспоминания о жизни, что оставила их за чертой смерти, соединившей их, были из тех, к которым стоило возвращаться. В давно минувших днях они не могли отыскать лекарство от бесконечно туманного настоящего. Они ощущали, как нити судьбы сшивают воедино их жизни, но ожидать от грядущего света было бы ошибкой. Они закрывали глаза, и видели свое прошлое, но никогда не решались заговорить о нем. Будущее, оставаясь в тени, пугало их еще сильнее.
- Дружба, начавшаяся со смерти, смертью и заканчивается. – произнес художник, едва Джонатан переступил порог его комнаты.
- Я возвращался с похорон и решил, что неплохо было бы с тобой увидеться. - сделав вид, что не расслышал предыдущей фразы Дориана, Джонатан вошел внутрь и затворил за собой дверь. - Рад, что с последней нашей встречи ты ничуть не изменился. - все же добавил он, пересекая комнату.
- Как все прошло? - Дориан обернулся, предлагая другу вина.
- После всех разбирательств, я могу вздохнуть спокойно, наконец. - Джонатан снял пальто и принял из рук Дориана бокал вина. Сделав глоток и ощутив в горле мягкий полусладкий ожог, он отставил бокал в сторону и заглянул Дориану в глаза.
- Мне хотелось бы знать, что ты имел в виду. - произнес он тихо, и взгляд его сделался совершенно невыносимым для художника. Дориан потер руки, прикасаясь к едва заметному шраму.
- Я не знаю. - вздохнул он, и боль свела его мышцы. – Это сиюминутное предчувствие вспыхнуло, оставив след внутри меня, и тут же пропало.
- Не доверяй предчувствиям, Дориан. Большего обмана и быть не может. - Джонатан в несколько шагов пересек тесную комнатку, рассматривая незаконченные картины на мольбертах. - Ты просто гений. - заключил он, но Дориан едва ли расслышал его слова. Он застыл, опустив голову, и мир исчез для него на мгновение. Его ребра сдавило предчувствием, от которого он не в силах был избавиться.