Но вдруг я заметил, что к нам опять направляется охранник – точнее, на этот раз охранница, но такая же бесцеремонная.
– Вы мешаете другим. Потише можно? – рыкнула она. – Предупреждаю в первый и последний раз. Будете дальше ржать – на этом свидание закончится, ясно вам?
Она хамила, причем безо всякого на то основания, и меня это зацепило. На этот раз я не стал сдерживаться.
– Значит, смеяться здесь нельзя, правильно я понимаю? – отозвался я. – Плакать можно, а смеяться ни под каким видом? Так?
Охранница смерила меня долгим, тяжелым взглядом, а потом просто развернулась и ушла. Невелика победа – но по улыбке на лице Амана я понял: для него это значило гораздо больше.
– Здорово вы ее, – шепнул он, украдкой показывая мне два больших пальца.
Тенька
Дедушка
Мэтт был прав: в «Монополию» Аман играл мастерски. За час он скупил почти весь Лондон, а я разорился и угодил в тюрьму.
– Вот видите? – воскликнул он, торжествующе вскидывая кулаки. – В бизнесе я соображаю. Это у меня от отца. Он был фермером. Мы тогда еще в Бамиане жили, это город такой в Афганистане. Он держал овец – огромное стадо, лучшие овцы в долине. А еще выращивал яблоки – большие такие, зеленые. Я люблю яблоки.
– У меня в саду вкусные яблоки растут, – отозвался я. – Розовые, нарядные. «Джеймс Грив» сорт называется. Я тебе в следующий раз принесу.
– Не разрешат, – печально сказал Аман.
– Попытка не пытка, – ответил я. – «Монополию» я же пронес?
На это он улыбнулся. И вдруг подался вперед и, не обращая внимания на мать, стал сыпать вопросами: где я живу, кем работаю, за какую футбольную команду болею. Я понял, что Мэтт много ему обо мне рассказывал, и меня это очень порадовало. Но больше он говорил про Мэтта: что получил все его письма, однако в конце концов решил не отвечать, потому что ясно, что больше они никогда не увидятся. Только душу рвать.
– Не говори так, – сказал я. – Увидитесь или нет – откуда тебе знать?
– Да все же и так понятно, – ответил Аман. Конечно, он был прав, но я считал, что должен его обнадежить.
– Никогда не знаешь, что как будет, – сказал я. – Никогда.
Тут я вспомнил о фотографии, которую перед выходом прихватил из дома, – идею подсказал Мэтт, и мне она пришлась по душе. Достав снимок из кармана пиджака, я протянул его Аману.
Тут же раздался окрик охранницы. Большими шагами она устремилась к нашему столу – та же самая, которая одернула нас в прошлый раз. Все в помещении уставились на нас.
– Не положено! – грохнула она. – Вы нарочно на рожон лезете, или в чем дело?
Тут уж я разозлился не на шутку и ответил резко:
– Да господи боже, это же просто семейная фотография! – Я сунул снимок ей под нос. – Сами посмотрите!
Она взяла фотографию и какое-то время изучала ее с угрюмым видом.
– На будущее знайте, – сказала она мне, – любые вещи передаются только через охрану. Любые!
Я ограничился кивком и, закусив губу, дождался, пока она отойдет. При этом сам себя презирал – за то, что не стал спорить. Но я отдавал себе отчет в том, что вступать в перепалку бессмысленно, если я хочу, чтобы Аман фотографию все-таки увидел. Когда она отошла, я торжествующе подмигнул Аману, передал фотографию через стол и стал показывать, где кто.
– Это мы прошлым летом снялись в саду. Под яблоней. Мэтт на коленях рядом с Псом. Знаю-знаю – не очень-то мы заморочились с именем для собаки, да? Он, наверное, ровесник вам с Мэттом. Для собаки очень солидный возраст.
Внезапная тень набежала на лицо Амана. Он взял фото в руки, вгляделся пристально.
– Тенька, – пробормотал он, и я увидел, что его глаза наполнились слезами. – Тенька!
– Что, прости? – в недоумении переспросил я. – Что там такое на фотографии?
Не говоря ни слова, Аман вскочил и выбежал из помещения для свиданий. Мать бросилась за ним. А я остался. Чувствовал я себя очень глупо. Разглядывал фотографию и пытался понять: почему он так расстроился, что такое увидел на этом семейном снимке?
Один из охранников, прохаживавшихся вдоль столов, подошел ко мне и сказал, эдак доверительно понизив голос:
– Горячие головы! То-то и беда с ними. Имейте в виду, этот тип тот еще грубиян.
Меня захлестнуло желание встать и встряхнуть его как следует. Язык чесался высказать все, что я думаю. Бросить ему в лицо: «А вы бы как себя чувствовали, если бы сидели тут в клетке? Он всего-навсего ребенок, лишенный дома, лишенный надежды, и от будущего ему нечего ждать, кроме депортации».
Однако – уже во второй раз за день – я смолчал. И этим молчанием, казалось, опять предал Амана. С какой стороны ни посмотри, произошедшее – целиком и полностью моя вина. Не надо было показывать Аману эту фотографию.