Так и не решив распаковать чемодан, я присела на диван, чтобы бессмысленно провести время за чтением очередной подростковой драмы, и благополучно уснула.
***
Сердце отбивает бешенный ритм, меня тошнит так, будто я неудачно уснула днём, голова ватная. Я чувствую, как трясутся мои ледяные ладошки. Дрожь в теле настолько сильная, что мне не удаётся контролировать свои зубы, которые то и дело бьются друг об друга. Дурно. Безумно дурно. Будто меня поместили в вакуум, а воздух постепенно покидает мои лёгкие. Дышать трудно, каждый вздох кажется последним. Очертания дома видны лишь слегка за нещадным туманом, из-за которого дом кажется живым. Понимание происходящего всё ещё не приходит, но я думаю, думаю, как в реальности. Я сплю. Я же сплю. Мне очень хочется выбраться, убежать, хоть в окно выпрыгнуть. Тусклый свет и туман отдают очень давящий эффект на глаза. Атмосфера происходящего вцепилась в моё горло своими мерзкими лапами и постепенно душит. Мой взгляд упал на пол: всё та же плитка, не предназначенная для гостиных. Мои руки. Я смотрю на свои руки и ощущаю себя в пространстве. Это не сон. Страх постепенно прорастает во мне, словно вовремя не сорванный сорняк. Шаг. Ещё один. Из-за сильно бьющегося сердца каждую секунду передо мной всё темнеет. Снова. И снова. Я знаю, что нахожусь в гостиной, и чувствую безумную уязвимость. Чувствую, что это не явь, но я определённо не сплю. Я могу мыслить ясно. Ощущать себя. Сжимать ладошки и шагать.
Туман стал немного реже, внезапно я разглядела передо мной силуэт. Это пожилой мужчина. Я стою и наблюдаю, как он медленно и бесшумно шагает вперёд. Я узнала в нём нашего арендодателя, старика Фишера. Но двигается совсем не как старик, уверенно. Дрожь пронзила меня новой волной. В теле гуляет боль. Нужно бежать. Бежать. В тумане впереди Фишера прорисовывается ещё одна фигура. Парень. Тошнота подкатывает к горлу. Нужно проснуться, но я не сплю. Исчезнуть.
В воздухе блеснуло остриё металла. Секач. Прежде, чем Фишер бы нанёс удар в спину парня, я неожиданно для самой себя инстинктивно закричала.
Удушающий страх и пепел прошлого
Развернувшийся ко мне с тесаком силуэт Фишера - почти лысая голова, седая, старческая борода и отчаянно злостный взгляд превратился в небесный пепел, неосязаемый, но зримый. Словно пепел из сгоревшего тумана, как мечты убитые огнём происходящего. Страх проникает в моё существо, в тело, разум, во всё, что я присвоила своему "я". Это чувство пронизывало и душило меня. Хочу спастись. Защитить себя. Первобытный инстинкт самосохранения, насколько чистый, будто я никогда не хотела себя спасти прежде. Всё блекнет, теряет краски и исчезает за гранью существования.
Я падаю. Теряю себя. Рушусь, распадаясь на малекулы, перестаю "быть", дышать, ощущать и видеть. Ни запахов, ни ощущений. Страх отпустил. Я тону в воздухе, как в воде. Не существует.
Тьма.
Всё меняется. Онемение. Кончики пальцев, будто, сквозь чужую кожу ощупывают мокрый асфальт. На кончике языка привкус ржавого металла. Звук сердца заглушает дыхание, дрожь отдаёт головокружением, настолько сильным, что я не способна открыть глаза. Только запах приятный, напоминает мамину выпечку для воскресных застольев. Моя мама... Где она? Айлей, отец... Фишер! Чертов чокнутый старикан. В голове туман из отрезков воспоминаний. Летний воздух по-вечернему ледяной проникает под одежду, чувствуются нотки цветущей по близости сирени. Не хочу открывать глаза. Не могу. Нервные окончания пульсируют. Нет чувства приземленности. Страшно. Появилась необходимость осознать действительность. Еле приоткрываются веки, зрачки медленно перемещаются по асфальту, пальцы, упавшая на мокрый асфальт веточка сирени. С глаз, неожиданно, катятся слезы, сухие губы шепчут "что?", вмещая в себя целую кучу определённых вопросов о произошедшем, о местонахождении.
Тело решительно прижимается к асфальту, будто, гравитация тянет вниз. Ощущение, что между моим телом и грязным, мокрым асфальтом возникла какая-то магнитическая связь. Мой одурманенный мозг уже воображает не слишком нормальные картины. Может, я умерла. Вполне логично, не могу подняться, почти сравнилась с шершавой поверхностью. Только мои метающиюся зрачки по всему, что предстало предо мной, мешают правдоподобности теории.