И в-третьих – он читает. Я ведь тоже умею! Обычно мыши не умеют. А я научился по нотным тетрадям, которые для певцов. Там слова для пения печатают по слогам, очень удобно: люди поют, а я слежу за буковками, складываю звуки в понятные слова: «Ти-хо пор-ха-ет ве-тер про-хлад-ный. Си-нее мо-ре, си-нее небо…»
– Хочешь сыру? – спросил вдруг Костя. – Да, именно ты. Не бойся! Я давно тебя вижу. Ты же часто сюда ходишь, да? Как тебя зовут?..
…Что за книгу он оставил мне на этот раз? «Бегущая по волнам». Ещё и раскрыл специально для меня: мне трудно справиться с жёсткой обложкой.
Сейчас нельзя читать, иначе я и правда попадусь. Читаю я здесь только ночью, у меня есть фонарик.
Костя знает – больше всего на свете я хотел бы увидеть море. Конечно, стать моряком для театральной мыши – почти невозможно. Но он приносит мне книги про море, он очень хороший мой друг.
А люди считают Костю странным. Конечно; а что бы вы сказали про человека, который всё время с книжкой, сидит один в оркестровой и разговаривает неизвестно с кем? Никто же не знает, что это он со мной.
Мама
В оркестровой комнате нет окон. И в яме, и на сцене, и в зале – в театре люди оказываются совсем в другом мире, они и не знают, какая погода на улице! Но я слышу, я чувствую. Чувствую даже здесь – в воздухе скапливается электричество, слышен будто далёкий рокот контрабасов. Потом он будет приближаться, приближаться, станет всё громче – и начнётся гроза.
Я отношу свой рюкзак с добычей домой. Мой братец Том тоже постарался – он ходил в столовую и утащил там немного овощей. Мама проверяет наши припасы и напевает арию Царицы Ночи. Моя мама очень любит Моцарта, особенно его оперу «Волшебная флейта». Должен вам сказать, что у неё ария Царицы Ночи получается гораздо лучше, чем у человеческих певиц.
Дело в том, что у мамы очень тонкий голос! И после её пения человеческие певицы… нет, мне нравятся человеческие певицы… и даже некоторые певцы. Но как мама они петь не умеют. Совсем.
Всё дело в связках. Голосовые связки – такие специальные мышцы в горле. Чем они тоньше, тем выше голос.
У детей, например, бывают прекрасные голоса, тонкие-тонкие; когда поёт хор мальчиков – я даже немного жалею, что я мышь и так не умею. А потом мальчики вырастают во взрослых мужчин, и связки в их горле меняются, становятся толстыми. Не всем детям удаётся сохранить певческий голос, – они уходят из хора и даже иногда вообще из музыки. А некоторые начинают петь по-взрослому. Кое-кто, например, даже басом – это такой низкий, толстый голос, от него стёкла звенят. Если мышь окажется возле такого певца, ей лучше поскорее бежать в безопасное место, а то уши заболят! Я вообще считаю, что оперу лучше слушать на расстоянии – с балкона, например. В партере, в первых рядах сидят только отважные и мужественные люди!
Как всё-таки красиво поёт моя мама! Жаль, что человеческие композиторы не пишут музыки для мышиного голоса.
Я гордо достаю из рюкзака печенье для Пам, орех для Тома и огромный кусок бутерброда для всех взрослых.
– Тамино и Памина! – зовёт мама. – Смотрите, что принёс наш Тео!
…Она назвала близнецов именами из «Волшебной флейты». Там как раз есть принц Тамино и принцесса Памина, но я зову брата и сестру просто Том и Пам, так короче. Не люблю длинных имён. Хорошо ещё, что близнецов родилось двое, а не больше! А то в нашей семье были бы ещё Папагено и Папагена, они тоже действуют в этой опере.
…На сцене закончилась репетиция. А на улице начался дождь.
Море
Я бегу наверх по вентиляционным ходам. Начался вечерний спектакль; мышам нечего делать в коридорах и на лестницах. Оркестр в яме, артисты на сцене, публика в зале, а в это время за кулисами, в рабочей части театра происходит беспорядочное движение: монтировщики, костюмеры, бутафоры… Их никогда не видит публика, но спектакль без них не состоится. И если кто-нибудь из них сейчас заметит мышь – боюсь, даже слушатели из зала могут услышать соло, которого нет в партитуре!
Поэтому я не высовываю носа на территорию людей; в театре полно ходов и тайных лестниц для такого существа, как я. Поднимаюсь из своего подвала до уровня сцены. Потом – выше, и ещё выше, к осветителям. Потом ещё выше, там работают швейные мастерские, – и наконец на чердак.
По чердаку я могу ходить спокойно. Крыша молчит; дождь закончился. Я бегу по длинной балке к полукруглому окошку неба.
Вид на город отсюда такой, что кружится голова. Ещё не совсем стемнело, сумерки – самый таинственный час. Осторожно выбираюсь на крышу; здесь скользко. Я вижу площадь возле театра, высокий собор – иногда в нём дают концерты, раза два я бывал там в гостях. Внизу разъезжают по лужам маленькие игрушечные автомобили.