— Маггловские технологии — это великая сила, которая может нас уничтожить. Идеи Гриндевальда отзываются по всей Европе, а те же кретины из Дурмстранга ничуть не гнушаются называть его примером для подражания, — продолжил Муди, сверкая глазом. — Они преследуют нас и будут преследовать, как в Средние века до Статута. Это большое упущение, что Министерство перестало контролировать маггловского премьер-министра, как в прошлом веке. Столкновение неизбежно, и с годами я согласился с этим. Конечно, Тёмный лорд был абсолютным злом, но те, кто ему противостояли, лучше бы в своё время не допустили таких последствий!
Теодор потерялся в мыслях Муди. Шизоглаз плевался слюной, постукивая своей искусственной ногой по полу. Наконец, тот прервался, вновь отхлебнув из фляжки.
— Да, Нотт. По поводу Крауча. Он мнит себя абсолютным фанатичным правдолюбом, но его сын… сгнил в Азкабане по его же приказу! Поэтому не лезь против него, мальчишка. Он прожуёт тебя и ты станешь нерукопожатым политическим трупом, не дожив до СОВ. Послушай старого аврора!
Теодор кивнул. Он встал со стола, на котором сидел.
— Дамблдор ещё спросил меня… не находил ли ты следов той магии, что видел два года назад, в последнее время, — прищурившись, сказал Муди.
— Нет, профессор. Я и не искал, но… видите, никто же не пытается вновь открыть Тайную комнату. Видит Мерлин, эта вещь была единственной в своём роде, чем бы она ни была.
— Ну и славно. Помните про мои слова, Нотт. И передайте Поттеру… что манящие чары не сработают. Идите.
Теодор вышел, пытаясь понять, что именно его смутило в словах Шизоглаза. Лишь спустившись в подземелья, дойдя до гостиной и пройдя внутрь, он понял, что именно.
Вряд ли аврор в здравом рассудке стал бы говорить слово «грязнокровка». Впрочем, про здравый рассудок здесь явно говорить не приходилось, ни два года назад, ни сейчас.
Глава 44
В день испытания погода вокруг Хогвартса и Хогсмида была на удивление хорошей. Особенно по сравнению с прежними неделями. Накануне выпал небольшой снежок, припорошивший собой раскисшую грязь, а температура упала достаточно низко, чтобы он не стаял на потеху иностранным гостям. Холодное уже теперь зимнее солнце не грело, но слепило своими лучами, а покрошенные на лужах льдинки создавали мелодию хруста под ногами спешащих студентов Хогвартса.
Для Теодора было неясным, зачем делегации Дурмстранга и Шармбаттона оставались в том же составе в Хогвартсе, как и в начале года. Более того, накануне директор Дамблдор объявил о том, что на само испытание всему Хогвартсу в более полусотню студентов и два десятка взрослых будет отведена лишь одна трибуна из четырёх; вряд ли на несколько десятков иностранцев будет отведено столько же места, сколько на всех британцев.
Организаторы турнира исправили свои первые ошибки, и сама площадка испытания стала видна лишь в тот момент, когда Теодор вместе с друзьями преодолел границу мыльного пузыря чар непроницаемости. Чемпионы Турнира, включая и Диггори, и Поттера (Артур до последнего надеялся, что ему не придётся надевать значок «Поттер-вонючка» в поддержку Седрика; уверения в том, что снятие Поттера с турнира невозможно, на него не действовали) покинули замок несколько часов назад под поддерживающие аплодисменты и улюлюканье в адрес гриффиндорца.
Теодору неприятно резало слух то, что первым среди ненавистников Поттера стал Рональд Уизли, ещё недавно бывший его другом.
Сама площадка представляла собой огромную выкошенную площадь размером с квиддичный стадион, где на высоте нескольких футов располагались, скрытые за ещё более сложными защитными чарами, зрительские трибуны. Их действительно было четыре, и Хогвартсу была отведена самая правая из четырёх. Студенты спешно стали подниматься по лестнице и занимать места, хотя, казалось, и площадка и трибуна были столь огромны, что могли вместить всех и даже больше.
Теодор, Артур, Забини, Дин, Симус и Невилл сели на пятом ряду с низу. Перед ними тут же оказались младшекурсники всех четырёх домов: Пакстон с Бэддоком, братья Криви (старший — со своим неизменным приятелем Фогарти), райвенкловская девочка со странными украшениями.
Слева к Теодору подсела Джинни с плотно сжатыми губами. К своему стыду юноша вспомнил про неё лишь в тот момент, когда уже друзья вывели его гурьбой из замка, хотя ему стоило бы проявить уважение. Грейнджер, севшая рядом с ней на место с краю, имела вид бледный и несчастный.