— Спасибо, Терри, — прошептал Теодор, всё так же сидя, прислонившись к окну. — Я… спасибо. Я надеюсь, что все это поймут.
Бут, осознавая неловкость своих действий, встал и, пожелав отчего-то хорошей дороги, вышел, прикрыв за собой дверь.
Тео не заметил, как задремал.
На вокзале ему казалось, что каждый, каждый волшебник косится ему вслед. Каждый видел в нём не самостоятельного пятнадцатилетнего, почти взрослого, колдуна, а сына Пожирателя смерти. Думал ли директор о таких последствиях, когда говорил о возрождении Тёмного лорда? Думал ли он, что студенты тут же возложат друг на друга эту ненависть?
Артур поймал его возле камина.
— Тео, — он взял его за плечо. Нотт шёл, ссутулившись, и их глаза оказались почти на одном уровне. — Твой отец, он, ну…
— Ты и так знаешь.
— Поттер всем рассказывает, — прошептал он, — что видел твоего отца там, среди прочих. Там был бой, я не хочу, чтобы ты понял неправильно, но…
— Но ты не составишь мне компанию сегодня вечером, — тускло продолжил Теодор. — Я и не прошу. У тебя завтра корабль. Останься в Дырявом котле, что ж, деньги у тебя есть.
Гэмп отпустил плечо Нотта и неловко кивнул ему, прощаясь.
— Я напишу тебе, как только смогу, — почему-то отчаянно, прикусив губу, сказал Артур. — Прости меня, друг, прости!
Теодор пошагал дальше, почти не чувствуя вес своего саквояжа в руке. Камин казался ему слишком простым способом вернуться домой, и он выбрал долгий. Летнее закатное солнышко приятно согревало его спину в белой рубашке, когда он садился в маггловский поезд, но думы Теодора были далеки от того, чтобы веселиться этому солнечному летнему деньку.
Уже стемнело, когда он подошёл к границам Нотт-холла. Когда-то к их дому вела одинокая мощёная булыжником дорога, ещё римская, как говорила ему бабушка. Теперь от неё не осталось и следа. Громады маггловских домов нависали вокруг. Големы, которыми их строили, сменились множеством новых лиц. Пакистанцы и кенийцы, выходцы из Гвианы и Афганистана заселили новые кварталы на бывших землях Ноттов.
Малфой, заикаясь про дружбу, наверняка не знал о том, как именно его отец нанёс оскорбление семье Ноттов. Снедаемый дурными мыслями, Теодор переступил границу палисадника. С удивлением он обнаружил, что и последние магглоотталкивающие чары на особняке пропали. Дверь была оклеена жёлтым полицейским скотчем, вызывавшим неприятные воспоминания о ночной вылазке три года назад. С силой дёрнув на себя дверь, Теодор с удовлетворением заметил, что чары его узнали и сами открыли замок. Хоть что-то магическое осталось в этом доме.
Полумрак первого этажа сменился настоящей темнотой. Передние окна кто-то заколотил, на полу были грязные следы, а шкаф для одежды и подставку для зонтов кто-то методично и долго пытался сломать. Кинув дорожный плащ на тумбу, Теодор прошёл в гостиную. Он достал свою старую палочку из тёмного дерева, ожидая любых неприятностей.
— Люмос!
В зале было тихо. Перила лестницы кто-то отломал, диван перед камином, всегда стоявший напротив очага, сейчас почему-то был повёрнут спинкой ко входу. Картина Артура, на которой плескались волны, а где-то на фоне летали наездники на гиппогрифах, висела, скособоченная на бок. По центру её виднелось какое-то тёмное отверстие с опалёнными краями. На полу тут и там валялись куски жёлтого скотча. Теодо подошёл ближе к картине — её будто бы прожгли заклинанием, добившись того, что появилась дырка, и опалили её края…
Он обернулся, и крикнул. Палочка выпала из его рук, когда он зажал ими рот. Не простояв и секунды, он ринулся вперёд — на диване, отвернутом от входа, лежал отец.
— Отец! Что с тобой!
Он лежал, недвижим. Всё его лицо было покрыто застарелыми кровоподтёками. Разомкнутые губы обнажали желтоватые зубы, а глаза, закрытые так, как будто он лишь спал, казались опухшими. Теодор тормошил его вновь и вновь, пытаясь разбудить. Наконец, ему показалось…
Он снова закричал и отпрянул, отползая по полу куда-то назад, пока не упёрся в стенку.
Отец зашевелился, хотя оставался недвижим, и поднялся — хотя продолжал лежать. В неярком свете Люмоса, так и не погашенного на палочке, его жуткая, полупрозрачная фигура походила на дементора. Чёрный балахон с серебристым отливом, спутанные окровавленные волосы…
— Теодор? — прошелестел отец. — Прости меня, сынок.
Мальчик, сидящий на полу, дрожал от ужаса. Его прерывистое дыхание едва не превращалось в истерический кашель.