— Я думаю, что в этом году я буду слизеринцем, — сказал вдруг Тео.
— Ты разве не был им всегда? — Артур меланхолично глядел куда-то на предков Теодора из семнадцатого века, отпивая чай. — Скользкий тип, гадящий гриффиндорцам. Так вас называют?
— Что бы я не делал, верь, что я делаю это из лучших побуждений, — ответил ему Нотт.
Гэмп хмыкнул и снова сделал глоток.
На вокзал их перенёс Дерри. Леди бабушка всё порывалась сопроводить их, но, когда первого числа утром они заявились к ней в особняк, придирчиво осмотрев двух неожиданно высоких стройных юношей в белоснежных рубашках с артефакторными запонками, способными отразить сглазы и простейшие шуточные школьные чары, галстуках, жилетках и упрощённых мантиях (пик того сезона!), заявила, что не хочет выглядеть на их фоне разваленной черепахой, и осталась у себя. Смотреть в большое окно гостиной на втором этаже на виднеющееся вдалеке море, тёмные тучи и гнущиеся едва ли не к земле тисы.
На вокзале моросило. Паровоз испускал клубы пара, а Дерри перенёс их за двадцать минут до отправления. Всё больше и больше людей прибывало на платформу. Они закинули свои вещи, но, вопреки обычному, вышли обратно на улицу, навстречу друзьям. Теодор выцеплял из толпы ошарашенных магглов в чужеродной одежде, вклоченных и напуганных малышей, и скрывающих слёзы родителей.
Были на платформе и те, кто украдкой поправлял трансфигурацию своей одежды — из-под которой нет-нет да пробивались лохмотья. Их дети маленькими волчатами смотрели на людей вокруг, явно не ожидая ничего хорошего от столь сказочного и волшебного поезда, и от такого числа юных магов. Стипендии на обучение в Хогвартсе явно не прошли даром, и юные волшебники и колдуньи ехали в школу для того, чтобы иметь потом долг перед теми, кто оплатил им эту роскошь.
Невилл за август загорел, Забини заимел серёжку в ухе, а Колин отпустил волосы в хвост, перехваченный лентой за спиной. Его брат всё норовил дёрнуть за этот хвост, даже не шутливо, а с какой-то злобой и противоестественным раздражением. Малфой был бледен, в мешках под его глазами можно было уместить тыкву Хагрида, а когда он, скользнув взглядом по мантии Нотта, увидел значок старосты, на его лице появилась неожиданная детская обида.
Нигде не было видно Пайка, зато напарницей Нотта оказалась Паркинсон, жеманно улыбавшаяся ему.
— О, Теодор! Неожиданно. Соболезную твоей утрате. Отец сказал, что ты винишь в ней Поттера, да?
Последние слова она прошептала ему на ухо — и, как назло, как раз когда он нашёл взглядом Джинни. За мгновение он перебрал все варианты, и кивнул.
— Да. Этот лжец не заслужил оправдания. Статут был нарушен, пусть и это была самооборона. Жил бы вместе с Хагридом, приручал трусливых псов…
Панси рассмеялась его сухим словам. Прозвучал гудок поезда, и они поднялись в вагон, как и десятки других студентов.
— Старший префект, Эд Спайрс с Райвенкло, написал мне, что устроит вечеринку в башне префектов на днях, — прошептала Паркинсон, прижавшись к нему ближе, чем следовало бы. — Пойдёшь?
— Панси, — процедил Теодор. — Имей совесть.
Она охнула и состроила огорчённый вид.
— Но всё же?
— Я подумаю. Отправишься патрулировать с Гольдштейном?
Это был прозрачный намёк, и она поджала губы, развернувшись. Паркинсон совершенно не была тем типажом девушек, что нравились Нотту. У неё были не рыжие волосы, её лицо не украшали солнечные веснушки, и её звали не Джинни Уизли.
По пути с Гермионой Грейнджер, префектом Гриффиндора, по поезду, Теодор встретил огромное количество знакомых и не знакомых школьников, которые спешили высказать своё почтение или просто поприветствовать колдуна. Слизеринцы, райвенкловцы, хаффлпаффцы и даже гриффиндорцы, те, кто попал в школу по стипендиальной «программе Нотта» (Тюбер писал ему, что провёл работу в этом направлении — но чтобы так?!), те, кому список голосов Визенгамота по делу Поттера казался важнее всего остального, желающие попасть в клуб самообороны…
Гермиона удостаивалась внимания скорее в отрицательном смысле, поэтому в основном морщилась. Они сделали круг по поезду, повстречав десяток других пар префектов, и сделали под два десятка замечаний.