— Что здесь происходит?! — воскликнул он, когда оба юных мага, пыхтя от злости, осели на ковёр, опутанные толстыми морскими канатами.
— Мы все читали газету, Нотт, — оскалился семикурсник Пьюси. — Монтегю решили, что это плохие новости. А мы считаем, что это замечательные вести!
Теодора накрыла волна раздражения.
— Кто ещё счиатет, что это хорошая весть? — тихо спросил он. Загомонившие было студенты умолкли. С лица Пьюси сползла улыбка. — Я спросил. Кто ещё считает, что это хорошая весть? Что десять магов, безумных после пятнадцати лет Азкабана, ведомых теперь не идеалами чистой крови, а желанием мести, оказались на свободе?
Студенты Слизерина смотрели на него.
— Может, ты, Гойл? — спросил он сокурсника, который что-то было шептал на ухо шестикурснице Кэрроу. — Наши с тобой отцы тоже были Пожирателями. Тогда, во время войны. Но и твой, и мой, были оправданы судом. Как думаешь, беглецы из Азкабана будут рады, что он не попал в их компанию?
Гойл побледнел.
— Или, может, этому рад ты, Эдриан? Твой отец погиб на службе Лорда, как и мой дед. Ты думаешь, что это будет обрядом мести, что Тёмный лорд вернёт справедливость, и справедливостью будет отмщение? Уверяю тебя, Эдриан, это будет не отмщение. ЭТО БУДЕТ БОЙНЯ!
Нотт гаркнул, так, что почувствовал, как глаз пронзает боль от перенапряжения. Студенты, кто мог, попятился назад.
— Я повторю ещё раз. Наш директор — мудак, который запустил ненависть по замку. Но теперь… теперь ненависть захлестнула каждого! Вы идиоты, если думаете, что проблему каждого из вас, каждого рода, каждой пострадавшей семьи решит возвращение Тёмного лорда. ВЫ ИДИОТЫ, если думаете, что всё будет по-прежнему. Включите голову!
Он обвёл взглядом ёжащихся младшекурсников, сверстников, старшекурсников, некоторые из которых хотели было ему что-то сказать, но не решались.
— Я понимаю тех, кто хочет верить, что ничего не поменяется. Тех, кто верит в Визенгамот и Министра. Но это самообман. Фините! — путы на четверокурсниках спали, и оба, красные от смущения, поднялись на ноги. — Я не старший префект замка, пока что, но не желаю и слышать о том, как достойнейший факультет превращается в поле боя.
— Но он первый нача…
— Слиенцио! Я НЕ ЖЕЛАЮ слышать об этом! — его ярости не было предела. — Мы все — слизеринцы, и нам всем нужно быть едиными перед лицом угрозы. Кому не ясно? Вопросы!
— Нотт, — тихо, дрожащим голосом спросила Астория Гринграсс. — Так ты за кого?
Он перевёл тяжёлый взгляд на неё, и девочка умолкла.
— Я за магический мир, — тихо ответил он. — За то, чтобы дети из Лютного не умирали в девять лет, изнасилованные оборотнями. За то, чтобы мы развивались, а не стагнировали в девятом веке. За свободу магии и права старых семей. Но самое главное — я против того, чтобы маги убивали друг друга. Мы не должны быть врагами друг другу.
Гнетущая тишина, возникшая после его слов, вскоре сменилась шёпотом. Многие смотрели на него с опаской, иные — с задумчивостью, третьи, особенно младшекурсники, с каким-то затаённым обожанием. Семикурсники, было видно, побаивались ему возразить — а иные и вовсе кивали его словам.
Теодор убрал палочку в новую кобуру и прошёл вперёд. Студенты спешно расступились перед ним, и стихийное собрание факультета стремительно закончилось.
У самых дверей спальни его догнала Буллстроуд, схватившая его за локоть. Он обернулся, в её глазах стояли слёзы.
— Миллисента?
— Спасибо, что хотя бы ты мыслишь головой, Нотт, — она всхлипнула. — Моя мать магглорождённая, и…
— Не нужно слёз. Магия, вот, что должно быть нашим связующим звеном, магия первична, а чистота крови… это лишь следствие.
Буллстроуд кивнула и ушла обратно, а он продолжил путь к кровати, куда упал, не раздеваясь. Спонтанная речь вымотала его, забрала много сил, но это помогло ему действительно понять, какой же мысли так не хватало всё это время.
Чтобы стать успешным политиком, ему нужно было провозгласить силу магии. Магии, а не крови, магии, а не человечества и не веры в маггловское единство. Магии.
Патрули по вторникам у него с начала девяносто шестого стали проходить в одиночестве, но на верхних этажах Астрономической башни и башни Райвенкло. Собственно, первое в новом семестре как раз прошло во вторник после побега из Азкабана. Проходя по круглому коридору девятого этажа башни, где по словам Сайкса кучковались романтические парочки, он заметил за дверью на парапете одиноко стоящего человека. Дверь наружу, в звенящую январскую вьюгу, была приоткрыта, и он выглянул туда.