— А что, по-твоему, делает Хагрид с тыквами, что у него растут всё лето? — рассмеялся снова Невилл. — Школа зарабатывает на продаже ингредиентов и закупает на это всё снедь. Сам знаешь, законы твоего предка же.
— Что интересно, — добавил Бут, — Дамблдор покупает снедь у магглов через посредников. Многие магические семьи, что примкнули к Вы-поняли-кому ещё в прошлую войну, именно поэтому выступали против Дамблдора. Те же Трэверсы, например.
Разговор снова перескочил на события этого лета. Невилл рассказывал, как его бабушка неистовствует от идиотизма министра Скримджера; Бут — о том, как североангличане и южношотландцы закрывают поместья и дома Фиделиусом; Нотт сам рассказал о том, как пусто выглядел Лидс.
— Папа говорит, — добавила Джинни, — что в министерстве всё больше шепчутся о министре. Директор не поддерживает его, ушёл в тень, и с того самого момента, как на выборах он противостоял Скримджеру, министр боится казаться неудачником. Он даже писал папе, чтобы тот помог ему встретиться с Гарри.
— Поттером? — изумился Артур.
— Ну, не Стриклендом же, — глумливо рассмеялся Забини. — Зачем ему портрет рыцаря напротив ванной старост?
В Большом зале нервозное настроение школьников, усилилось. Действительно, Драко Малфой, с едва ли на линию отросшими волосами, мрачным выражением усталого, дополненного мешками под глазами лица, сидел с отрешённым видом. Винсент Крэбб, ещё более толстый, с совершенно отсутствующим взглядом, сидел рядом с ним, а вот Грегори Гойл, презрительно косясь на бывшую компанию, стремился всячески дистанцироваться, то и дело касаясь своего левого манжета.
Многих студентов не было. Иные лица гриффиндорцев, хаффлпаффцев, райвенкловцев, да и слизеринцев, знакомые по прошлым годам, не встречались там, где были обычно. Директор Дамблдор, сидящий за своим местом, выглядел лучше, чем в конце июля. Его борода вернула окладистость, яркая мантия приковывала взгляд, а колпак с мерцающими звёздами хотелось рассматривать почему-то гораздо сильнее, чем лицо старика.
Гомон студентов усилился, когда открылись двери Трапезного зала, и неизменная профессор Макгонагалл ввела первокурсников. Они остановились по центру, между столами Райвенкло и Хаффлпаффа, и профессор Флитвик вынес Распределяющую шляпу.
Артефакт выглядел грозно и внушительно. Огромная магия, заложенная великим Основателем, мерцала в ней. Каждое Распределение было для Теодора настоящим шоу, заставлявшим сердце трепетать. Старшекурсники оглядывали студентов-первачков, которых было за сотню — целых две колонны встало по обе стороны от столов. Шепотки, прошедшие по столам, были одинаковы: все задавались вопросами, куда рассядется столько подростков.
Шляпа издала хрипящий звук, откашлялась и запела. Её пение, в отличие от внешнего вида, никогда не нравилось Теодору слишком сильно; в этот раз он вслушивался. Десятеро слизеринских шестикурсников сидели совсем рядом с преподавательским столом; отделяли их восемь семикурсников, а потом каждый куплет хриплого артефакта чувствовался особенно хорошо.
Она пела о том, как Слизерин прекрасно танцевал, Гриффиндор — шутил, Райвенкло пела, а Хаффлпафф рисовала. О том, что каждый из них был хорош в своей стези, и даже в самый чёрный час ночи не поддавался отчаянию. О том, что следовало сохранять в сердце надежду и верить в лучшее.
Лишь только она закончила петь, умолкла, и складки рта на её тулье разгладились, все студенты в едином порыве поднялись на ноги и захлопали. Вслед за ними поднялись преподаватели, даже кентавр Флоренц, чей звонкий стук копыт эхом отзывался в сводах зачарованного неба, даже директор Дамблдор, и зааплодировали.
— Кажется, — увеличив громкость голоса, произнёс Дамблдор — его голос был уверенным и твёрдым, пусть правая рука, которой он и опирался на стол, всё так же выглядела иссушённой плотью (что заметили и студенты), — наша Распределяющая шляпа и в этом году права! Профессор Макгонагалл, прошу!
Студенты, кроме первокурсников, расселись по своим местам, и декан Гриффиндора начала церемонию Распределения. Теодор побледнел, завидев в колонне стоящих отдельно друг от друга одиннадцатилеток, мальчика — своего новообретённого брата Луи, и девочку, так и не введённую в род Джоли. Дамблдор внушил ему, заставил внушить себе, что ему не нужно видеться с этими детьми, и теперь горечь обиды и жгучий стыд, приправленный возникшей в голове фразой француза де Сент Экзюпери, пульсировали в его висках.
— Что с тобой, Тео? — участливо спросила Паркинсон. Тео резко повернулся к ней, и столкнулся с искренним беспокойством в глазах сокурсницы.