Отряд трансфигураторов, состоявший из Нотта (ему пришлось взять на себя часть выбывшего из-за треклятого квиддича Корнера), полукровки-барусука Хопкинса, Ли и Лайзы Турпин, стоял уже с палочкой наизготовку. На трансфигурированных ими же скрипочных пюпитрах лежали размноженные чарами листы пьесы с указанием, что и кто из них в каждый момент должен трансфигурировать.
Выпитое зелье обострения памяти заставляло Теодора запоминать каждый миг, а эффект зелья обострения слуха фиксировал малейшие шумы. Вот уже Грейнджер, действительно талантливая организаторша, откашливается, чтобы дать команду Невиллу, что должен произнести вступительный текст из-за кулис. Вот Финч-Флетчли шуршит аристократическим париком на своей голове и что-то тихо шепчет Малфою, что играет вместе с ним свиту короля. Вот темнокожая Келла открывает вновь бутылку огневиски для того, чтобы налить Эрнесту ещё полпальца для храбрости.
Вот задвигались, заскрипели кресла, которыми стали лавки в Большом зале. Сотни студентов и десятки приглашенных гостей начали занимать свои места, и Фэй Данбар откашлялась, чтобы вовремя скомандовать «Нокс» на всю иллюминацию Трапезного зала — чтобы лишь звёзды и свет подмосток освещали их.
Теодор слышал голос министра Скримджера. Он что-то устало говорил про Корнуолл и операцию против контрабандистов, пока его не прервала Августа Лонгботтом; её голос Теодор ни с чем не мог перепутать. Бабушка Невилла не скрывала своего негодования по одним им известным вопросам. Жизнь вне замка била во все колокола, и Теодор надеялся, что это были не колокола нового Великого пожара.
— Что же, — громко огласил Дамблдор. Среди участников и зрителей не было Поттера, Уизли, Гойла и Дэвис, Боунс и Абботт. Теодор отогнал мысль, был ли это настоящий Дамблдор — или настоящий Дамблдор вновь говорил с кем-то из студентов в своём кабинете. — Кажется, пора наинать?
— Нокс! — с волнительным отчаяньем воскликнула гриффиндорка, и весь свет в зале погас. Раздались хлопки.
Невилл тихо откашлялся и наколдовал Сонорус, вступив своим басом и продекламировав Шекспира.
— Это было в конце первой четверти шестнадцатого столетия! — вступила, когда он закончил, Гермиона. Они делили с ней фразы, грязнокровка… магглорождённая ведьма оказалась большой поклонницей Марка Твена.
Теодор взмахнул палочкой, и кулисы, что были трансфигурированы из пыльных занавесей старых кабинетов, превратились в его части в кирпичную стену. Взмах — и на кирпичах появилась плесень. Взмах — и они почернели. Гриффиндорцы описывали район возле Лондонского моста, где жила Парвати, то есть — Нищий, которого она играла.
Сменялись образы один за другим. Крэбб с доблестью сыграл свою роль обжоры и пьяницы, и вот уже Парвати встречалась с Падмой у забора королевского дворца, а каменные стены — оградами и решётками. В промежутках реплик Теодор едва ли успевал утереть пол со лба, пока шотландский гвардеец, сыгранный райвенкловцем Макгаффином, отгонял Парвати от Падмы…
Первые полчаса пьесы пролетели незаметно. Сокурсники выходили сквозь магические заслоны и заходили обратно, звук, что творила Грейнджер и которые пели ребята из хора Флитвика, гудел повсюду вокруг, и вот уже Падма разрешила Забини сидеть в её присутствии…
Голова шла кругом, и всё же неожиданная эйфория, которой у него не было уже давно, давала сил и не мешала концентрации. Наконец, настал черёд самого финала — и принц-Падма разыскала большую королевскую печать после «смерти» Макмилана, и на лету в её руке Теодор наложил иллюзию на ореходробилку, так, что все зрители увидели это преображение.
Зал разразился апплодисментами, а актёры замерли в финальных позах — это был маггловский приём, который подсказал им Драко.
— История эта, — звонко сказала Грейнджер дрожащим голосом, и весь зал замер. — В ученье дана. Всему людскому свету.
— Как принцем нищий может стать, она всем показала нам сюжетом, — продолжил Невилл. Теодор выдохнул. Настал черёд его слов.
— И могут в Хогвартс поступить, как принцы, те, кто вырос под мостом, и наша цель порядок тот клеймить, что мешать будет в том, — стараясь, чтобы голос не дрожал, произнёс свои слова Нотт.