— И запретом на въезд в МАКУСА, — пробормотал под нос второй райвенкловец, за что получил тычок в плечо.
Когда ребята, наконец, ушли на патруль, смешливо переругиваясь друг с другом, Тео налил себе чаю и обратил внимание на карту, небрежно свёрнутую Невиллом, пока тот вышел. На самом краю занесённых помещений, в подземельях, далеко от гостиной Слизерина, в одном из неиспользуемых залов что-то делали близнецы Кэрроу. По коридору к лестнице наверх оттуда, из тех мест, медленно шагали следы какого-то человека, написанные какой-то странной вязью.
В этом смысле карта работала очень странно — связанная с магией Хогвартса, она маркировала каждое разумное существо, что передвигалось в замке, так, как оно само именовало себя. Невилл показывал ему, как собственно тот же Скамандер был подписан совершенно неправильными буквами, а одна пятикурсница с Хаффлпаффа восточного вида была на бумаге и вовсе какими-то чёрточками.
Вернувшись к своим записям, Тео проработал над ними весь вечер, закончив лишь к отбою, когда все ребята вернулись и занесли свои рации. Сдали под роспись.
Следующий день Теодор встретил по будильнику. Он отказался от идеи просыпаться каждый день в разное время — это было попросту неудобно, и неделю подряд он так и не высыпался. Режим помогал справиться с осенней хандрой, а яблочный пирог на завтрак, куда лениво и неспешно подтягивались студенты факультетов, отлично поднимал настроение.
Что было в их рационе странным, так это то, что баранины становилось всё больше, а вот прочего мяса — меньше. Разве что крольчатина, которую разводил Хагрид, постоянно была представлена в виде добавки для каши.
Он не спешно наложил себе овсянки, а в высокие окна влетела совиная почта. Вскоре перед ним оказались очередной выпуск «Пророка», всё ещё не ежедневного, и письмо, видимо, от миссис Уизли — он ещё не вскрывал его, но ориентировался на почерк, которым на конвертике было выведено «Теодору Нотту». Чем-то он был похож на почерк Джинни и явно был женским — сомнений не было.
На соседних местах зевающие студенты ели, листали газеты или негромко переговаривались — в зале стоял гул, обычный для завтраков. Преподавательский стол был почти пуст. Минерва Макгонагалл сидела в дальней его части, профессор Бабблинг помешивала ложечкой напиток в кружке, а Кэрроу, и брат, и сестра, только собирались приступать к трапезе. Вид у Амикуса был злой и подавленный, а его сестра была непроницаема, как и обычно.
Вдруг из дальней части зала, у самых дверей, раздались громкие вскрики. Шестым чувством Теодор почувствовал неприятности и поднялся со своего места, бросив ложку в недоеденной каше, под недоумённым взглядом Дафны напротив.
— Он повесился! Повесился! — кричал, срывая голос, мальчишка-третьекурсник, который недавно попался на проносе товаров «Зонко» в школу и лично Теодором лишился четвертьсотни баллов. Гриффиндорец был бледен, его галстук съехал в сторону, а взгляд выглядел безумно.
Нотт поспешил к источнику шума, и оказался чуть раньше, чем профессор Макгонагалл, хмурая и мрачная.
— Почему вы кричите, мистер Ситон? — обратилась к нему Макгонагалл. Теодор же внимательно оглядывал другого гриффиндорца, на которого и кричал блондин-третьекурсник, съёжившегося под взглядом Нотта.
— Реза! Я нашёл его уже висящим в душе, он уже был холодным, как стенка, профессор! А этот идиот обвиняет меня!
Ситоны были лордами Высокого Визенгамота, и сам этот мальчишка-гриффиндорец слыл задирой, постоянно теряющим баллы. Заслышав про висящего студента, Тео испытал ужас.
Он двинулся вслед за заместителем директора, и буквально бегом они, вместе с несколькими старшекурсниками львиного дома, за несколько минут взлетели наверх замка, к башне Гриффиндора. Макгонагалл взволновано приказала портрету пухлой волшебницы пропустить их и назвала какую-то чертовщину, которую Тео не запоминал. В гостиной было почти пусто, и они, невзирая на то, что Тео был слизеринцем, ринулись куда-то по лестницам, расходившимся во все стороны наверх башни.
Мальчики-третьекурсники жили в просторной, но тесной от количества кроватей комнате, драпированной в красные и золотые цвета. Оттуда они проследовали в душевую — где уже стоял с непроницаемым видом профессор Снейп, неестественно выпрямившийся, с заложенными за спину руками.
Он взирал на картину в одной из дальних душевых кабинок, закрывающихся на замок, на Слизерине были точно такие же (хотя слизеринцы рассказывали друг другу, что их условия лучше, чем у всех остальных). Эта кабинка была распахнута, а замок её выломан. На чистом кафельном полу не было и следов воды, зато чуть выше, в сантиметрах над кафелем, в одних лишь трусах висел явно мёртвый мальчик-подросток иммигрантской внешности.