Визенгамот, в прежние разы напоминавший тихое болото, в этот раз был скорее как растревоженный улей. По пути к своему месту Теодор несколько раз подтвердил разным лордам, что «профессор Кэрроу» самолично испепелил в отсутствие директора Снейпа все маггловские книги в замке.
— Это возмутительно, лорд Нотт! Вы должны были апеллировать к совету Попечителей! — ярился лорд Киртман, полукровка-валлиец, покровитель небольшой мастерской, где делали квиддичные мячи. Тео был абсолютно уверен, что Киртман был одним из людей Карамеди, хотя тощий и бородатый волшебник не производил впечатление умного человека.
— Невозможно, кузен, это просто невозможно! — вторила ему кузина Джонс.
— Нужно призвать Яксли к ответу, это ведь было имущество Школы, — рассудительно говорила леди Олливандер, дочь исчезнувшего мастера волшебных палочек, печальная и строгая.
Несмотря на яркую ярость и прежний план, Тео в Самайн ничего не сделал с Кэрроу. Более того, они сами в замке отсутствовали, чтобы с ними что-то делать, оба выходных дня их не было — и лишь вечером в воскресенье они заняли свои места, гадко улыбаясь своими одинаково мерзкими пухлыми губами студентам. Снейп при этом так и не появился и в воскресенье.
Тео добрался до своего места и рядом с ним грузно плюхнулся лорд Финеас, тут же начавший ворчать по поводу цензуры и того, кто будет кормить магов, «если так пойдёт дальше».
Вместо того, чтобы отвечать на недовольство и обвинения, Яксли вынес на обсуждение другой острый вопрос, положительное решение которого было нужно умеренному крылу Пожирателей.
Подумав об этом, Тео окончательно пришёл к выводу, что среди Пожирателей есть как минимум два крыла, умеренные и радикальные. Умеренными можно было назвать, вероятно, самого Яксли и его сателлитов, что смогли добиться почти бескровного перехода власти к сторонникам Тёмного лорда и приводили в рамках относительной законности ту политику, которую он, Тёмный лорд, всегда считался декларировавшим. Радикалами при этом можно было назвать Кэрроу. Возможно, у их крыла был и свой лидер (почему-то на ум Тео приходил образ безумной Беллатрикс, запечатленный в старой газете), но доподлинно о нём Тео не знал. Радикалы наверняка хотели большей крови, а умеренные сторонники одерживали перевес. В глазах Тёмного лорда, очевидно.
Яксли поставил вопрос ребром: он захотел перераспределить вакантные места в Визенгамоте между новыми достойными семействами и благодетелями. Забрать выморочные, лишить сбежавших и отдать их новым семьям — лояльным Яксли, разумеется, чтобы увеличить свой политический вес (и эго).
Это предложение тут же потонуло в спорах, а Теодор задумался о том, почему то же самое не сделал Альбус Дамблдор, будучи практически всесильным в начале восьмидесятых. Его мысли вновь скользнули на покойного директора. Пока зал гудел от слов Верховного чародея, он вспомнил о том, что говорил Кэрроу накануне. «Покойный мужеложец», так он назвал Дамблдора. Оскорбление было оскорблением, но факт был фактом — прежний директор не был женат и не имел детей. Даже своё наследство он завещал школе.
Откинувшись на неудобную спинку своего места, машинально кивая ворчанию соседа, Тео продолжал раздумывать на эту тему. Даже место с другой стороны от него было свободным. Нотт не интересовался, какое семейство получило когда-то место в Высоком Визенгамоте и благодаря чему, но Дамблдору было по силам посадить туда своего сына, если бы у него он был, или брата… ему вспомнилось, что в той истории с Гриндевальдом фигурировала сестра Дамблдора, погибшая от чьих-то рук согласно Скитер.
«Почему же директор не упрочнил своё наследие?» — задался Тео вопросом и вспомнил слова самого Дамблдора. «Его любимый человек… человек?.. выбрал вечное одиночество», — осмыслил Нотт. Книгу Скитер даже по мнению Флитвика, близкого коллеги Альбуса, надиктовал ей именно сам директор. И Скитер в этой истории не упустила шанса пройтись по грязным страницам событий начала века и участии в них Геллерта Гриндевальда.
«Гриндевальд заперт в Нуменгарде в Альпах», — вдруг понял Теодор. — «На веки вечные, до самой смерти». Изгнание, в которое отправили величайшего преступника магической Европы, никогда не было ему интересно, но… не мог же Дамблдор говорить о нём? О своём враге, сокрушённом на Джерси в ноябре сорок пятого?
Тео замер и ушёл в свои мысли. «…уже не помню черт его лица, его голоса и смеха — помню лишь улыбку и эдельвейсы», — так он сказал в тот день в Корнуолле, когда они проникли в хранилище одной из частиц души Тёмного лорда. Эдельвейсы были цветами с гор. Он не был экспертом в ботанике, ни маггловской, ни обычной, этим славились Лонгботтомы — Теодор же был Ноттом и наслаждался колдовством, а не травками. Но тем не менее. Горные цветы, горы… Альпы? Те же места, где был заточён Гриндевальд.