— Нет… Нет!.. — задыхаясь, еле смогла произнести она, потом вскочила и без оглядки кинулась бежать к замку, будто за ней гналось какое-то чудовище.
Герцог не побежал за ней. Он так и остался сидеть на скамейке — не двигаясь, не моргая. Казалось, даже не дыша. Только по щеке его, медленно-медленно, покатилась слеза.
Омерзение возлюбленной… Почему его сердце не желает остановиться?..
Рядом послышался шорох песка под чьими-то шагами. Тед поднял голову. Над ним стояла Маршбанкс.
— Бедный мальчик, — сладко пропела она. — Несчастный Тедди! Его обидела нехорошая девчонка. Какой ужас, она не бросилась ему в объятья, трепеща от счастья! Она испугалась, каково! Ты заметил, Тед? Сидела ни жива ни мертва во время твоих излияний. Еще бы, признание в любви от ходячего трупа! Как у нее сердце не разорвалось, у бедняжки? А ты еще хватал ее за руки своими мерзкими руками, склизкими и холодными, как у полежалого мертвеца! Ты посмотри на нее — и посмотри на себя!.. Она — живая, хорошенькая, с чудными косами. А цвет лица! А фигурка! И ты… Худой, нескладный, щеки впалые, глаза-провалы. А твою шевелюру даже неловко именовать волосами! На что ты надеялся? Бланш добрая, она жалела тебя, урода несчастного. А когда это создание заговорило о любви, чаша терпения Бланочки переполнилась. Ей стало противно. Противно! А вдруг тебе на ум и целоваться пришло бы полезть? Потому она, бедняжка, и убежала не помня себя от ужаса. Ты мерзок, противен ей! И всегда будешь противен. Противен! Ей всегда было неприятно твое присутствие, твое касание, даже твой взгляд. Только из жалости она и терпела. Но не заговаривай с ней больше о любви, чучело! А на том — счастливо оставаться!..
И Маршбанкс исчезла.
Теодора согнуло пополам от страшных, беззвучных рыданий, которые он безуспешно пытался сдержать. Как он ненавидел себя! Как гудели в его голове слова Маршбанкс!
«Это правда! Правда!.. — говорил себе он. — Я противен ей. Иначе почему же она убежала?.. Как повернулся мой язык сказать такое ей? Сказать о моих чувствах? Как я мог так оскорбить ее? Как можно настолько увлечься мечтами?!» — так думал юноша, а сердце его разрывалось от отчаяния и горя. Как сейчас мечтал Теодор стать пусть даже не прежним, нет! — но хотя бы не таким страшилищем! Увы, это было невозможно…
«Хуже быть уже не может!» — решил Тед.
Но оказалось, что может.
Добредя до замка, он столкнулся с взволнованной Маргерит.
— Милорд! Что у вас с Бланш случилось? Она прибежала сама не своя, покидала все свои вещи в узелок и, ничего не объяснив, взяла коня на конюшне — и галопом, галопом… Ускакала.
Молодому человеку показалось, что сердце его остановилось. В глазах на секунду стало темно, и, если бы Марго не поддержала Теда, то он, наверное, упал бы.
— Давно она уехала? — еле смог прошептать он.
— Да с час тому.
— В какую сторону?!
Маргерит указала направление, и герцог кинулся седлать своего вороного жеребца. Через минуту он уже стремительно мчался, пригнувшись к шее коня, так, что ветер сушил глаза, трепал гриву скакуна, а Теодор все погонял и погонял его. Юноша забыл обо всем, одна лишь мысль жила в нем — догнать Бланш…
Он был прекрасным наездником — много лучше, чем Бланчефлер — и потому минут через двадцать бешеной скачки нагнал ее.
— Бланш! — крикнул он. — Бланш, остановитесь!..
Но она лишь сильнее стегнула свою лошадь.
— Постойте же, Бланш!..
Он почти догнал ее, когда она наконец остановилась. Теодор придержал коня и шагом подъехал к девушке.
— Почему вы уехали? — тихо спросил он.
— Потому что я не терплю лжецов.
— Бланш, мне очень больно, но вы отказали мне, хотя в моих словах и не было лжи… А пойти против вашей воли… Я никогда — и раньше! — не позволял себе такого. Ну хорошо, я больше никогда ни словом не обмолвлюсь о своих чувствах, если вам противно слышать о них. Вы правы — это святотатство, что такой выродок, как я, говорил о столь чудесных вещах… Я не буду! Только вернитесь в мой замок, Бланш. Не бросайте меня, Белый Цветок…
Она покачала головой.
— Я не верю вам, Теодор. Я боюсь вас! Мне думалось, вы исправились, но я жестоко обманулась…
— Бланш, скорее небо упадет на землю, чем я обижу вас! Я люблю вас, поймите это, люблю!.. Уже давно… Увы, безнадежно… Я не прошу больше ни о чем серьезном. Я умоляю вас всего лишь вернуться в мой дом…
— Не понимаю, зачем, — передернула она плечами.
Де Валитан почувствовал, как перехватывает у него горло. Голос предательски задрожал, а глаза защипало.
— Боже мой, чем я провинился перед вами? Тем, что привязался к вам всем сердцем, и оно болит от одной только мысли, что потеряет вас?.. Тем, что дорожу всякой минутой, проведенной возле вас? Я помню все наши встречи и все наши разговоры, Бланш. Я бережно храню их в памяти… Этим ли я виноват перед вами? Или тем, что я герцог, а вы простая девушка? Или тем, что я урод, а вы — красавица?.. Но я живой человек, Бланш, и в груди у меня такое же живое сердце, как у вас! И оно разрывается от отчаяния! Вы говорили, что знали любовь. Тогда вы должны понять меня!.. Да, я не похож на других людей своим обликом… не скажу, что не по своей вине… Но я люблю вас, Бланш! Я впервые люблю. И не вы ли говорили, что не внешность для вас важна, а суть?
— Ваша суть порочна.
— С чего вы взяли это?
— Вы хотели… хотите поступить со мной, как с Маршбанкс.
— Бланчефлер, что с вами?! Неужели вы забыли все наши разговоры, все мои слова?..
— Я верила. Но на деле… Я убедилась!
— Признаться в любви еще не значит обмануть! Вернитесь, я докажу вам…
— Довольно! Возвращайтесь обратно, милорд!
— Без вас — нет.
— Я не вернусь.
— Чем я дал повод усомниться во мне? Разве вы когда-нибудь слышали от меня хоть одно грубое слово, видели хоть одну фальшь?..
— Да!
Герцог оторопел.
— Когда?..
Но Бланш замолчала.
— Бланчефлер… Бланочка… Мне кажется, дело тут просто в моей внешности. Я противен вам? Так и скажите. Я больше не стану упоминать о любви, правда! Но вернитесь… Поверьте мне…
— И вы станете прежним? Вы ради этого разыгрываете всю эту комедию?
— Вовсе нет… Я не хочу терять вас. Я умоляю вернуться, поверить в мои искренность и честность, а вовсе не ответить взаимностью на любовь. С таким лицом разве можно надеяться на это? Хотя если бы вы видели меня таким, каким я был раньше…
— Я видела!.. — не выдержала Бланш.
Герцог недоуменно взглянул на нее.
— Когда?..
— Пять лет назад, милорд, — нервно усмехаясь, ответила Бланш. — А теперь вспомните, что год в ваших владениях равен трем годам «снаружи». Для меня их прошло пятнадцать, для вас пять!.. Я не хотела вам говорить, я… боялась, что вы решите, будто я насмехаюсь над вами… над вашим несчастьем… А это не так… впрочем, теперь все равно! Думайте что хотите! Может, так и лучше будет для всех. Вот я и сказала. Теперь можете обижаться и уезжать.
Теодор сжал повод коня так, что костяшки пальцев побелели, и прикрыл глаза.
— Боже мой, я же совсем забыл… — прошептал он. — Я понял, Бланш. Это вы та… та девочка?
— Да, милорд не ошибается.
Он чуть улыбнулся.
— Трудно поверить… Значит… то, что вы рассказывали о детстве… Вы… боже… вы любили меня?..
Щеки Бланш запылали. Она вовсе не ожидала такого ответа.
— Любила? — девушка принужденно рассмеялась. — Да о чем вы, милорд?! Детское увлечение — да… «Любила»! — она покачала головой. — Ну, может быть… Но вспомните также и мои рассказы о конце этого чувства, когда вы выгнали мою семью. А еще я помню, как вы грозились бросить меня собакам — за то, что я кричала, и едва не задушили воротом моего платья, пока держали в воздухе. А напугали так, что я после того три года заикалась! И швырнули меня на землю, а родителям, выгнав их, не разрешили взять с собой даже куска хлеба! Что вы на это скажете?
— Только то, что сейчас я люблю вас, — просто ответил Теодор. — А за тогда… за тогда я прошу у вас прощения. Я понимаю теперь, чего вам стоило понять меня и помочь… И еще больше восхищаюсь вами.