– На три недели, – с удовольствием ответил Генри. – И если ты не будешь паинькой, я позабочусь, чтобы тебя отправили в школу в одном поезде со мной.
Гаденыш.
Вытащив Генри и его багаж с вокзала, мы отправились прямиком к себе домой, на Честерфилд стрит. Как приятно было вновь оказаться дома! Толстые занавески и еще более толстые ковры гасили все звуки, было слышно лишь, как потрескивают дрова в разожженных во всех комнатах каминах. Наша истосковавшаяся без дела кухарка приготовила роскошный обед, включая ее знаменитый пирог с мясом и почками, и даже Генри умудрялся не слишком сильно утомлять меня.
А после обеда к нам явился дядя Эндрю – мамин брат и мой самый любимый дядя на свете. Разумеется, встречать Рождество в городском доме нам сразу показалось тесно, и мама с папой тут же загорелись ехать за город. Мы в бешеном темпе собрались, потеплее оделись, уселись в экипаж и покатили в наш загородный дом в Сюррее. Должна сказать, что это, пожалуй, было самое лучшее Рождество в моей жизни. Если не считать дождя.
Некоторая заминка, правда, случилась, когда мама и папа открыли приготовленные мной для них подарки. Они старались не подать вида, но по взглядам, которыми они обменялись у меня за спиной, я поняла, что они ничего не поняли. А ведь я сделала для них амулеты. Защитные. Для работы в музее. От всей души их делала.
Все остальное было чудесно. Дядя Эндрю потихоньку от мамы научил меня кидать ножи. Почему потихоньку от нее? В прошлом году ей очень не понравилось, когда дядя Эндрю научил меня стрелять по глиняным голубям из дробовика. Да, я шлепнулась при выстреле в лужу, да, у меня от приклада долго оставался синяк на правом плече, но самое главное – я же разнесла его в мелкие брызги, того голубя! Не знаю, почему мама так рассердилась, тем более что, по словам того же дяди Эндрю, она сама хорошо стреляет из дробовика. А мне говорит, что я еще не доросла. Интересно, каким же старым должен стать человек, чтобы иметь право заниматься тем, что ему действительно интересно?
То же, но другое
Обычно, когда я возвращаюсь в музей после долгого отсутствия, это напоминает сердечную встречу со старым другом. Все трески и шорохи кажутся веселыми, словно призраки и духи рады видеть меня, словно им нравится, что пришел некто, знающий об их существовании.
Но только не сегодня.
Сегодня, едва войдя в музей, я почувствовала, что что-то изменилось. Помертвело. Притихло. Словно все здесь затаило дыхание. Я оглядела большой главный холл с маленькими балконами и каменными арками на стенах, но не заметила ничего необычного.
Но мне было тревожно, и это еще мягко сказано.
Когда я поставила свой саквояж на каменный пол, мягкий стук отразился эхом от потолка и растаял в молчаливом пространстве. Я взяла проходившего мимо меня папу за руку и спросила.
– Ты ничего не замечаешь?
Он сердито взглянул на меня, прислушался и твердо ответил:
– Нет, ничего. Кроме того, что ты опять взялась за свое. Я предупреждаю тебя, Теодосия.
Папа повернулся к лестнице и спросил, перешагивая через мой саквояж:
– А это что?
– Вещи, которые я взяла с собой. Припасы, если хочешь.
Если быть совсем точной, я взяла с собой чистую одежду и белье – на случай, если мы снова задержимся в музее бог знает как надолго.
– Хм-м, – пробурчал папа, но больше ничего не сказал и прошел к лестнице, которая вела в его мастерскую.
Я подавила вздох, потом отвела взгляд от папы и уткнулась в ухмыляющееся лицо Генри.
– Ты произвела на него неотразимое впечатление, Тео.
– Да, почти такое же неотразимое, как ты, когда попытался дома зажечь газовый рожок из пальцев и едва не спалил себе всю руку, – парировала я.
Генри нерешительно тронул ногой мой саквояж и сказал:
– Я ставил эксперимент. Изучал статическое электричество.
Генри выглядел таким подавленным, что мне стало почти жаль, что я напомнила ему про тот случай. И вообще, лучше не напоминать Генри о том, насколько шатким остается мое собственное положение.
Достаточно папе решить, что у меня не в порядке нервы или еще что-нибудь, и меня отправят лечиться в противную холодную серую школу.
Я оставила Генри в фойе изучать его перевязанный палец и поднялась на второй этаж отнести саквояж в свой чулан. Затем я решила пройти на третий этаж, в зал Древнего Египта – мне было интересно, смогу ли я понять, что в музее стало не так. Кроме того, я не оставляла надежды наткнуться где-нибудь на свою Исиду.
Когда я была примерно на середине лестницы, за моей спиной раздался голос, заставивший меня вздрогнуть и остановиться.