- Тётенька Рене не могла… - стоявший рядом с мальчиком и его матерью тощий мужчина, лицо и тело которого скрывал изорванный балахон, положил Ною на плечо свою ладонь. Она была обмотана чем-то, отдалённо напоминающем бинты.
- Не могла.
Когда заплаканный Ной поднял голову, незнакомец уже отнял руку от его плеча. Он миновал нескольких человек, стоящих перед Ноем, и теперь лишь над головами других зевак можно было увидеть покачивающуюся в такт его шагам палку, торчащую за его плечом. Она медленно продвигалась вперёд, минуя одного человека за другим.
- Приговор окончательный! - продолжил Виктор, как ни в чём не бывало, - И обжалованию не подлежит, - опустив руку, держащую свёрток, он повернулся к стройному ряду стражников за его спиной, - Готовьсь!
Снова щёлкнули, тихо, быстро, практически мгновенно. Лишь первым рядам удалось ухватить глазами ловкие движения пальцев. Кто-то отворачивался, кто-то жмурился, но никто больше не пытался протестовать. И верно, ведь прежде это никогда ничем хорошим не кончалось. Защитивший еретика сам становился еретиком. Но ведь сегодня всё иначе. Сегодня не церковь и не её палачи выносят приговор. Так почему же так тяжело сказать что-то ещё? Мальчик Ной. Никто даже не среагировал на его отчаянный крик, никто не смотрел, как он старается удержать слёзы, лишь бы не нарушать ту гробовую тишину, которая воцарилась сейчас на площади Кирина. Тишину, которую стоило бы нарушить.
- Привести приговор в исполнение, - это Виктор произнёс уже намного тише, так, чтобы слышали только те, кто держит в руках орудие гибели. Но всем и так было ясно, что он сказал. Даже тем, кто не видел движений его губ из самых дальних рядов.
И верно, чем помогли бы протесты и крики? Неужели кто-то может сказать то, что заставит этих людей передумать? Никто из присутствующих не мог и вообразить себе слова или фразы, способных на такое. Сейчас, когда всё уже решено, каждому из них остаётся лишь смотреть, как демонстрируют судьбу изменницы, предательницы и еретички. Каждый из них видел её практически ежедневно, но ни один не разглядел в ней всего того, за что она сейчас простится с жизнью. Они не могут судить о том, кто прав, а кто виноват. Ведь не может быть так, чтобы заслуженный офицер, инспектор, и его вышестоящие начальники придумали всё это. Нет. Каждый из стоящих на этой площади слеп перед лицом истинной угрозы, и годы показательных казней тому доказательство. Ведь никогда не знаешь, кто может оказаться колдуном. Может, мать маленького Ноя, пряча сына в подоле своего платья, мстительно шепчет исподтишка страшное проклятие? Или мужичок, снявший свой поношенный берет, потирая испачканные углём или порохом руки складывает свои пальцы в знаки, пророчащие смерть каждому из них? Даже тот юноша, дальше всех сидящий от толпы на ящиках с товарами, с копной взъерошенных каштановых волос и глазами, ясными, как небо, даже он может произносить про себя звуки могучих чар, способных поставить под сомнения законы природы. Те, кто стоит там, на этом постаменте, лучше знают, кто есть кто. Лучше видят врага средь простого народа. А если та самая дружелюбная, яркая и искренняя девушка стоит сейчас скованная перед ними, это лишь значит, что ей слишком хорошо удавалось обманывать присутствующих здесь.
Когда раздался первый залп, по площади пробежала волна вздохов. Людям не приходилось ещё слышать чего-то настолько громкого в такой близости от себя. Звук залпа десятка ружей оглушил тех, кто стоял в первых рядах, заставил вздрогнуть тех, кто стоял позади. Не вздрогнули лишь те, кто привык к подобным звукам. Стражники, держащие оружие в руках, их командиры, торговцы, пережившие не одно и даже не два нападения пиратов на свои суда, ремесленники, привыкшие к стуку тяжёлых молотков. И Рене. Грохот не заставил её даже моргнуть, не говоря уже о том, чтобы вздрогнуть. Но вскоре после этого оглушительного звука её глаза вдруг стали шире. Они забегали, метнулись вниз, словно пытаясь что-то отыскать. Не раз ей приходилось слышать, как стреляют, и ей было хорошо известно, сколько звуков при этом происходит. Что за грохотом выстрела неизбежно следует второй звук - попадания. Кругленький свинцовый шарик со всей силы врезается, заставляя металл звучать, а дерево трескаться. Но ничего подобного она не услышала. А опустив глаза обнаружила, что её тело, накрытое одной лишь робой заключённого, цело и невредимо, как и эта самая роба.
- Огонь, - раздалось снова, и Рене вспомнила, что за первым рядом стрелков стоит ещё и второй. Она вновь глянула вперёд, но теперь словно в ожидании того, что произойдёт дальше. Готовая смириться со своей судьбой, она проклинала в сердцах того, кто вздумал шутить над ней в такую минуту.