- А с тобой что? Тоже околдовали? - Лиз поднялась на ноги, протягивая руку к кобуре, - Ты мне не интересна. Если не перестанешь, придётся…
- Довольно, - поверх её руки, уже схватившей рукоять пистолета, легла ещё одна. Костлявая кисть, обтянутая тканью белой, бархатной перчатки, длинные рукава чёрного фрака, свисающие до пола полы слишком длинного, театрально длинного плаща, - Похоже, мы больше ничем не можем им помочь, дитя, - долговязый мужчина в цилиндре заглянул ей в глаза.
- Но вы сказали…
- Я знаю, что я сказал, - он укрыл девушку плащом, - Но, видимо, я ошибся. Колдовство этой девчонки не так уж и просто развеять. Возможно, придётся действовать иначе.
Когда мужчина в цилиндре распахнул плащ, чтобы уклониться от огненного шара, нацеленного ему в спину, Элизабет под ним не было. Рене ясно это видела, будто девушка растворилась в воздухе прямо под тканью. Это напомнило ей незатейливый фокус, который она видела однажды в ассортименте бродячего театра. Правда, она хорошо знала, как провернуть такой фокус на подготовленной сцене, но не могла себе представить, как эта площадь могла превратиться в подобную сцену. Всё произошло слишком быстро. Огненный шар, направленный её отцом, исчез в одних складках плаща и тут же оказался в других. И тогда уже Фредерику пришлось уклоняться, чтобы не угодить под свою же атаку. Но, похоже, мужчина в плаще целился не в него. Огненный шар угодил прямо в деревянную изгородь, возведённую на постаменте ровно с одной целью - стать преградой для пролетающих сквозь тело Рене пуль. Стена занялась огнём и переломилась пополам, и старику пришлось покинуть постамент, чтобы не угодить под обломки. Рене крепко обхватила рукояти обоих мечей, которые она сжимала в своих руках. Если Элизабет каким-то чудом удалось уклониться от её атаки, этого она точно достанет.
- Прошу меня простить, - мужчина в цилиндре театрально поклонился, выписав в воздухе окружность своим головным убором, - Но время не ждёт. Пришла пора прощаться.
Рене не стала бросаться в атаку, но далеко не потому, что испугалась или не могла. Просто, стоило мужчине склониться, девушка поняла, что в этом нет нужды. И фокусник, судя по всему, понял это следом за ней. Он попытался понять причину её спокойствия, но прежде, чем ему это удалось, тонкие женские пальцы появились в уголке его зрения, у самого его уха. Эти пальцы сделали всем известный жест, но звук, который раздался после этого жеста, едва ли можно было назвать щелчком. Это был хлопок такой силы, что Рене машинально съёжилась и выронила клинки из своих рук, чтобы закрыть ими уши. Она свалилась на колени, оцепенев от оглушительного звона в ушах. На ладонях ощущалось нечто влажное, голову пронзила боль, от которой не стыдно было потерять сознание. Но Рене улыбалась. Настолько широко, насколько могла, ведь тому человеку в цилиндре явно было гораздо хуже.
Он потерял сознание моментально, и это видели все, кто сохранил способность стоять на ногах и ясно мыслить. Видел Фредерик, не ставший в очередной раз атаковать мужчину, чтобы не задеть союзника. Видел Патрик, до сих пор считавший нужным издеваться над Артуром, ведь приказа отступать не было. Видел и сам Артур, ощутивший вибрацию своего доспеха после этого чудовищного звука. Все замерли, наблюдая за тем, что будет делать беловолосая охотница, вставшая у человека в цилиндре за спиной.
Чейн дождалась, пока его тело рухнет на землю. Она видела яснее всех, как сознание покидает его, ещё пока мужчина в цилиндре стоял на ногах. Так что рухнул он грандиозно и, скорее всего, разбил в падении свою голову. Впрочем, девушку это не волновало. Обернувшись, она увидела за своей спиной Артура, а тот в свою очередь увидел её. Увидел, как Чейн заводит руку за спину, где висело нечто, напоминающее свёрток холщовой ткани, прямо в том месте, где бойцы вроде неё обычно закрепляют кинжалы. Артур не успел увидеть, что именно она оттуда достала. Он в целом больше ничего не видел.
С оглушительным звоном и грохотом доспех инквизитора раскололся на части. Патрик попытался что-то разглядеть, но помимо всполохов крови и многочисленных колотых ран на теле Артура не увидел ничего, не услышал ни единого звука, кроме звона металла и тихого, судя по всему последнего, стона. И словно послевкусие увиденного, Патрика настигло чувство собственной ничтожности, обязавшее его немедленно преклонить колени. Невероятных усилий стоило продолжать сжимать копьё в своей руке, но ещё больше их требовалось чтобы хотя бы на сантиметр приподнять голову. Патрик не знал, что за вес давит сейчас на его плечи, но не мог преодолеть его ни единым из известных ему усилий.