Меррик держал её в своих руках и никак не мог свыкнуться с тем, что не чувствует тепла её тела. Он машинально прикрыл Софии глаза, но в этот момент у него не было мыслей об уважении к покойным. Ему было слишком больно их видеть. Может он и слышал, что происходит за его спиной, но у него не было ни сил, ни желания обращать на это внимание. Даже если прямо сейчас он вдруг умрёт на этой площади, ему хотя бы станет легче. Он сжимал её в руках, которые уже перестали дрожать. Ему не было дело до одежды, залитой её кровью. Меррик смотрел на её лицо и ждал, когда София наконец откроет глаза. Но она только продолжала остывать.
Фредерик хотел подойти к нему. В отличие от своей дочери и Патрика, которых так просто выбило из равновесия жутким давлением, он сохранял хладнокровие и способность к передвижению. Он знал, от кого исходит эта чудовищная сила, и виновница торжества очень скоро появилась прямо перед ним, словно предугадав его намерения. Ему уже случалось видеть её такой, и старик готов был многое отдать, чтобы не видеть этого никогда более. Но в этот раз у него не вышло. Чейн медленно шагала к Меррику, убийственно медленно, по сравнению с той скоростью, которую она развивала прежде. Кинжал, который она сжимала в правой руке, исписанный рунами, от которых исходило яркое, мертвенно-зелёное свечение, неестественно длинный для кинжала, с ужасающим, зазубренным лезвием был покрыт каплями крови. Но, как подобает обычно каплям, они не стекали вниз с его лезвия и не капали на землю. Кинжал впитывал их, как губка впитывает влагу. Медленно, но этого хватало, чтобы разглядеть. И это было не самым жутким, что Фредерик видел перед собой. Каждый шаг девушки сопровождался движением одной конечности, которой не ожидаешь увидеть на человеческом теле. Тонкий хвост, конец которого походил на остриё копья, раскачивался вслед за движениями её бёдер. Пышные волосы растрепались, а макушку украшал завитый, заострённый рог, один, растущий на правой стороне головы. Но стоило ей оказаться в десяти шагах от Меррика, девушка остановилась.
- Не подходи, - произнёс юноша, не оглядываясь, - Кем бы ты ни была, только попробуй подойти, - он повернул голову лишь настолько, чтобы увидеть её краем глаза, но этого было вполне достаточно, - И я за себя не отвечаю.
Чейн протянула перед собой левую руку. Оскалилась в странной улыбке, смысла которой Меррик не понял. В этот момент Фредерик быстро зашагал в её сторону, готовый вмешаться, но та остановила его жестом руки. Только теперь он увидел тонкие струйки застывшей крови у неё на ушах. Должно быть, после того щелчка она и сама пострадала. Скорее всего, сейчас Чейн ничего не слышит. Охотница шагнула вперёд. Один раз, второй. Чем ближе она подходила к Меррику, тем слабее становилось свечение её кинжала. Спустя три шага её хвост стал медленно втягиваться, спустя пять - рог врос обратно в её голову, а когда она оказалась у юноши за спиной - кинжал совсем перестал светиться. Она медленно убрала его назад, под тканевый свёрток, закреплённый за её спиной. Когда кончик рукояти кинжала скрылся под тканью, Патрик смог наконец поднять голову, ощутив невероятную лёгкость в своём теле, но вместе с ней - непомерную усталость. Словно всё это время он отжимался, держа гружёную телегу на своей спине.
- Пойдём, - она села на колени рядом с ним и осторожно коснулась его плеча, - Пора уходить.
Стоило ей коснуться плеча юноши, как оно задёргалось. Сперва немного, затем сильнее. Он опустил голову, испустил несколько дрожащих стонов. Но не издал ни звука. Она видела, как он роняет слёзы на лицо мёртвой девушки на его руках, не пытаясь их скрыть, но не слышала ничего. Меррик давно разучился плакать навзрыд. Со временем это умение забывается настолько сильно, что даже специально не выходит. Он чувствовал, как болят его скулы, как трясутся губы. Как сжимается гортань, стараясь выдавить из себя гигантский ком, застрявший внутри. Но как бы он ни старался, как бы сильно ни хотел, как следует зарыдать у него так и не вышло.
Эпилог
Вода. У него бы заложило уши от такого количества воды, если бы они всё ещё могли что-то слышать. Но от барабанных перепонок осталось одно воспоминание. Болезненное и унизительное воспоминание, которого он никогда себе не простит. Конечно, если в этом непрощении ещё останется какой-то смысл. Если ему удастся уцелеть и выбраться отсюда. Что в целом маловероятно, учитывая, что его голову уже далеко не в первый раз погружают в воду. Он перестал считать. Лишь пытался не захлебнуться. Когда его лицо наконец вытащила из воды на удивление жёсткая женская рука, он выдохнул и отплевался. В ушах уже не было того пронзительного писка, не было ничего. Лишь одна сплошная тишина. Капли воды вперемешку со слюной и остатками крови из рассечённых скул и бровей стекают в лохань, наполненную до краёв. В неё периодически окунают его лицо, когда он отказывается отвечать на вопросы, записанные мелом на стене, в том самом месте, куда смотрит его лицо, когда его поднимают из лохани. Их всего три: Твоё имя? На кого ты работаешь? Где Элизабет?