— Ты же поёшь, принимая душ! — заявил нахальный Робби.
В зале захихикали.
— Ну… да, но там же меня никто не слышит… — пожала плечами Никки, — понравится ли другим, как я пою в ванной комнате?
— Давай рискнём, у тебя неплохой голос, а я помогу с музыкой, — вкрадчиво сказал Робби. — Что, чувство авантюризма совсем исчезло?
— Давай, Никки, попробуй! — так дружно закричали кругом, что Никки лишь беспомощно поморщилась:
— Вы сами не понимаете, о чём просите.
Но на неё так дружно навалились, что уломали. Вернее, Никки поняла, что легче спеть, чем отвязаться. Она села в уголок и стала готовиться к сольному выступлению под руководством Робби.
Остальные участники с энтузиазмом стали готовить место для королевского выступления: стаскивать столы вместе, сгребать недопитое и несъеденное, наводить свет всех имеющихся светильников. Считанные минуты — и воздвигнута отличная сцена!
Наконец, Никки собралась с духом и уселась в подаренное Дзинтарой тёмно-красное, с золотом, бархатное кресло. Четвёрка мускулистых Леопардов во главе с Джигичем немедленно подняли кресло вместе с королевой и поставили его на импровизированную сцену.
Тонкая фигурка в чёрном платье устроилась поудобнее на королевском троне европейских кровей. Голова с хрустальными волосами склонилась над полированной звонкой поверхностью. Драгоценная деревянная гитара Дзинтары недовольно поёжилась в неумелых руках, но потом пригрелась и присмирела. Никки вплела тонкие пальцы в ещё более тонкие струны и запела тихим голосом:
В шумном зале разлилась и воцарилась тишина. Странные слова старинной песни, пронизанные грустью прошлых веков, были неуместны в огромном зале, полном веселящихся людей, прилетевших сюда на космолётах.
Песня не знала своей неуместности и несовременности, она добирались до каждого и заставляла его замирать, будто вслушиваясь в голос судьбы.
Музыка — тихая и прозрачная, как холодная весенняя капель, заставляла стискивать зубы и затрудняла дыхание.
Никки закончила петь, но зал безмолвствовал. Она подняла сосредоточенные глаза от гитары, осмотрелась и растерянно сказала:
— Ой!
На глазах у многих слушателей были слёзы.
Две девушки в углу откровенно плакали, и даже Дзинтара вытирала глаза красивым старомодным платком. Джерри тоже стоял в оцепенении, и в его голове навязчивым рефреном звучало: «прости и пойми, если даже разлюбит любимая…»
Никки оценила ситуацию и неслышно скомандовала Робби. В зале загремела современная и бодрая мелодия. Все стали приходить в себя и украдкой отряхивать мокрые ресницы, со смущённым смешком посматривая друга на друга. Вспыхнули запоздалые аплодисменты, заглушённые ритмическими повизгиванием динамиков.
— Что за оранжировку ты подобрал?! — исподтишка рявкнула Никки на Робби.
— Не кричи на меня, — растерянно буркнул тот, — я сам перепугался… Какие вы, биосистемы, нежные…
Подошла Изабелла с влажными глазами:
— Ты должна быть не королевой, а певицей! И будить в сердцах светлую грусть.
Дзинтара ничего не сказала, просто расцеловала Никки в обе щеки.
Никки, поражённая реакцией слушателей, категорически покачала головой:
— Я никогда больше не буду петь… не хочу дёргать души за ниточки бессознательного… Люди не должны плакать!
— Ты чертовски не права! — сказала Дзинтара.
— Может быть, — пожала плечами Никки, — но я чертовски твёрдо решила.
Динамики выплеснули вальс, и Феб умчал Дзинтару.
Зал, увидев стремительную красивую пару, расступился и оставил танцоров в летящем одиночестве. Они кружились, не отрывая внимательного взгляда друг от друга.
Дзинтару и Феба связывали странные взаимоотношения. Юноша всё время подшучивал над принцессой, одновременно открыто демонстрируя свою влюблённость. Но эта демонстративность как раз и внушала сомнения.
Вот и сейчас, после окончания своего знаменитого вальса, Дзинтара и Феб отпустили друг друга и опустили соединяющие руки, но остались на максимально близком расстоянии партнёров по танцу.
Феб в упор рассматривал гордую Дзинтару и говорил негромко, но вполне различимо для заинтересованных окружающих.
— Что такое любовь? Как определить это самое сильное человеческое и божественное чувство? Вот я смотрю в карие глаза — ничего особенного в них нет…
Глаза Дзинтары вспыхнули огнём.
— Густые брови, крупноватый нос, слишком яркие щёки — всё, взятое по отдельности, никак не может привлечь внимание бога, художника и поэта…
Щеки Дзинтары ещё больше заалели, но она не произносила ни слова и тоже в упор рассматривала Феба, превосходящего её по росту всего на дюйм.
— …Как смогли эти обычные детали, собранные вместе, произвести такое неизгладимое впечатление на столь могучую личность, как я? Когда это земное лицо приближается к моему на расстояние… примерно, пяти дюймов… почему моё божественное дыхание перехватывает и возникает сильное притяжение неизвестной природы?
Дыхание Дзинтары тоже сбивалось, но она по-прежнему молчала и не сводила блестящих глаз с задумчиво рассуждающего Феба.
— Масса недостатков… Статус принцессы просто ужасен… Насколько фатальна эта смешная королевская гордость, впрочем, такая понятная и человеческая?
Опустив руки, они стояли, почти касаясь друг друга. Вокруг толпились смеющиеся друзья, но юноша и девушка были аутически отрешены от окружающего.
— Я краем глаза вижу её в коридоре, и этот ничтожный по мощности периферийный световой сигнал вызывает во мне эйфорический прилив предельной высоты. Почему? Что за глупая химическая реакция? Эта девушка улетает на уик-энд в свой замок, и мне, — МНЕ! — занятому в миллионе космических дел и развлечений! — становится пусто и одиноко. Можно ли вывести формулу этого чувства и составить спасительное противоядие? Или ликующее замирание в груди, которое возникает при взгляде на это простое, но симпатичное лицо с умными глазами, и есть смысл забавной земной жизни?
Юноша замолчал, продолжая разглядывать Дзинтару.
— Лучшее объяснение в любви, какое я слышал! — крикнул кто-то, и все зааплодировали.
— Объяснение в любви? — сказал Феб, по-прежнему не сводя глаз с Дзинтары. — Чепуха! Это тезисы моего реферата по нейросайенс…
Принцесса Дзинтара с пылающим лицом, молча и не спеша, отступила на шаг от Феба, повернулась и ушла с дня рождения королевы Никки.
Профессор Лвин спал неспокойно и встал рано — купол неба ещё не светился. Ходил по комнате, долго умывался, фыркая и бормоча. Брился ещё дольше. Наконец, дотянул до завтрака и спустился на первый этаж гостиницы, в которой он поселился после переезда в Шрёдингер. Отель был невелик и скромен — и это профессору нравилось. Как и уютный гостиничный ресторан.
В неярко освещённом зале никого не было по раннему времени. Профессор сел за любимый столик у окна, и тут же подошла Мэриэн — пухленькая улыбчивая девушка лет двадцати.
— Вы рано сегодня! — улыбнулась она профессору. — Уезжаете куда?
Она ловко разгрузила поднос на стол: кувшинчик с чёрным кофе и стакан апельсинового сока, тёплые плюшки, масло и клубничный джем, ломтик молодого козьего сыра и пластинку твёрдой испанской ветчины — всё как любит «герр профессор», как Мэриэн называла постояльца.
— Нет… — Лвин вздохнул. — У меня важный эксперимент в лаборатории, вот и не спится.
— Какой вы умный, герр профессор! — с завистью сказала Мэриэн, забирая пустой поднос. — Всё изобретаете что-то…