Соскочив во-второй раз, на какое-то время сосредоточился я на учебе. Общался с соседскими пацанами, которые в банде уже состояли, сам же особенно не высовывался, отступив ненадолго от группировочных опытов. Это был уже восьмой класс, и некоторое эйфорическое у меня оформилось состояние. Как будто в равновесие пришел я с окружающей агрессивной средой.
Потом колесо событий завертелось. Нашел мой одноклассник и товарищ из новой школы, Андрей, подходящую группировку в центре города, с говорящим названием "Центральные". Группировка была мощной, авторитетной, собиралась в сквере, на улице Ленина, тогда ее еще не переименовали. И вот втроем, с Андреем и еще одним знакомцем, вступили мы в "Центральные". Ездить было довольно удобно, не то, чтобы очень долго, минут двадцать пять на автобусе.
Два эпизода навсегда отпечатались у меня с той поры. Первым была настоящая агрессивная драка между старшими "Центральными" пацанами и соседним районом. Со страшными обсценными воплями сошлись, столкнулись два вала шестнадцати-семнадцатилетних мальчишек, человек по пятьдесят с каждой стороны, кто с палками, кто с кирпичом. Нас, молодняк, угнали подальше от этого действа. Уже зажужжали тогда сирены милиции, едущие разнимать эту свору, кричащую, плачущую, свистящую, кровоточащую. Мы, тринадцатилетние, стояли за углом дрожа от странной смеси страха и возбуждения. Не в первый раз стал я свидетелем "пацановской" драки, но это, пожалуй, был наиболее реальный опыт, когда понял я, насколько приблизилась ко мне изнанка группировочной жизни.
А дальше, тот кто выписывал вязью мою судьбу поступил и вовсе категорично. Второй эпизод ознаменовал завершение части моей жизни, связанной с пацанами, группировками и, как мне тогда казалось, настоящим мальчишечьим братством.
Возвращаясь домой с вечерней сходки, или, как мы их называли, "сборов", меня остановили двое рослых парней, года на три-четыре меня старше. Последовал довольно типовой разговор того времени, мол, из какого ты района и с кем. И вот вдруг уже убеждают меня они, что вру я, что не состою я ни в каких "Центральных", а я не соглашаюсь, пытаюсь называть им клички, погоняла своих знакомых, соратников. И тут — хлоп! Я получаю удар в челюсть с полного размаха. Падаю. Не успеваю подняться — еще один. Глаз уже заплыл и губы разбиты, и кровь и только слышу шипят обсценно: "Врешь, щенок! Все врешь! Не пацан ты!" Побили меня тогда крепко. Не только побили, но и харкнули еще в меня, побитого, что было в те времена приговором — пацаном тебе больше не бывать, только отверженным в этой криминальной среде. Ничего хуже для подростка того времени придумать было нельзя. Я добрался кое как до дома, рассказал маме, что избили меня случайные встречные из другого района. А потом сидел и ревел в ванной, смывая кровь и разглядывая в зеркале начинавшие окрашиваться темно лиловым опухшие щеки, глаз и губы. Были тогда каникулы, и я в течении недели не выходил я из дома, забившись в комнату свою, думал, что же будет дальше.
Дальше было предельно просто, в соответствии с самыми худшими моими предположениями. Я поехал на следующие сборы "Центральных" и там встречали меня старшие, знающие уже все обстоятельства. Меня, заикающегося, выслушали. И отправили вон. Не было разбирательства, меня не били, не унижали, но категорично распрощались, и в глазах прежних своих друзей видел я теперь новое отношение. На следующее утро в моем собственном дворе, мне не подал руки ни один знакомый. Кто-то стеснялся, отворачивался. Другие брезгливо говорили: "Вали отсюда". Мои школьные друзья, Андрей, с которыми вместе мы еще пару недель назад коротали перемены и планировали постшкольное времяпрепровождение, теперь косились, расходились в стороны. И хотя откровенно пока еще не тыкали пальцем и не гнобили прилюдно, до этого оставалось совсем чуть-чуть.
Совсем как несколько лет назад, в школе я остался один. Здесь не было уже подчеркнутого нейтралитета, вот с этим я дружу, а с этим нет. Это новое мое состояние было таким, что я отходил в сторону от класса, тогда как бывшие хорошие знакомые, даже те, кто не были "пацанами", в своей подростковой болтовне показывали на меня пальцем и отпускали обидные комментарии. Какое-то время отношения еще поддерживались с теми, кто не был совсем упертым в отношении пацанских правил, но и здесь почувствовал я смену приоритетов, и пришедшее в скорости "то что я здесь с тобой говорю, это одолжение, ты это цени" меня совсем не удивило. Вру, конечно, удивило и больно ударило.