Я стоял у массивной квадратной колонны университетского вестибюля и размышлял о том, что должно быть выгляжу очень глупо вот так, посреди залы с пальто, перекинутым через руку и двумя саквояжами — одним, моим собственным, другим — коричневым мятым портфелем Никанор Никанорыча.
Медленно текли минуты. Я взглянул на часы — было двадцать минут шестого. Никанор Никанорыча не было и в помине. Как там он выразился в записке: "Даю зарок и клятвенно обещаю…" Ну и где он теперь, вместе со своим зароком?
Я подождал еще десять минут. Поодаль, с обратной стороны колонны беседовали две немолодые женщины. Они стояли ко мне спиной, в длинных стеганных куртках и платках, повязанных на плечи и не мог я разобрать, то ли это возрастные студентки вечернего отделения, иногда приносило к нам на доквалификацию совсем уже зрелых студентов; то ли какие-то наши сотрудницы, вахтерского или уборщицкого дела. Со спины и по стати, по крайней мере, они хорошо подходили на такую роль.
Внимание они мое привлекли случайно. Так уж устроена человеческая натура, если ты стоишь, ничем конкретным не занят, а рядом разговаривают полушепотом, начинаешь поневоле прислушиваться. Не знаю, как объясняют это психологи. Я отвернулся, чтобы непроизвольно подслушать не мне предназначенные сплетни.
— Сама машина саданула вбок и прямо в светофор! Вот и не верь потом в сглаз да нечистую силу. Студент-то, водитель, все повторял, что ума не приложит, как он в аварию попал.
— Пьяница! — с непонятной злостью отозвалась собеседница.
— Да не-ет. Милиционеры его потом и так и эдак проверяли. И в трубку дышал, и по линии ходил. А на машину еще и светофор обвалился, студент чуть вылезти успел.
— Врешь! — не очень убедительно сказала та.
— Ей богу. Говорю же — одно к другому, порчу навели.
— Чертовщина!
Я покачал головой. Любят люди посплетничать и погородить нелепых теорий.
— Борис Петрович, — услышал я.
Я встрепенулся. "Неужели?" — промелькнуло в голове. Голос, однако, принадлежал явно не Никанор Никанорычу. Женским был голос. Девичьим, если уж быть совсем точным. Я нервно обернулся.
— Здравствуйте, Борис Петрович, — ко мне, укутанная в короткий полушубок, подходила девушка.
— Здравствуйте, — неуверенно ответил я.
Одета она была по-зимнему, с шарфом и такой-же голубой вязанной шапкой, и я не узнал ее.
— Я — Маша Шагина, ваша студентка.
Выражение моего лица все еще не выражало понимания, что та самая это Маша Шагина, с аккуратной своей курсовой работой, поэтому девушка постаралась добавить к своему представлению некоторых дополнительных вех.
— Вы нам лекции читали в прошлом семестре по "автоматам", а в этом ведете курсовой проект. Я вам приносила план три недели назад и вы меня хвалили.
У Маши на щеках при этом проступил румянец. Топили у нас зимой прилично, в фойе было тепло, а одета она была уже по-уличному. Мина моя сделалась обычной физиономией усталого, чуть снисходительного преподавателя. Может быть малость раздраженного тем, что встретил я совсем не того, кого ждал.
— Да, да, конечно Мария. Я вас отлично помню.
— Извините, я бы не стала вас беспокоить, но вчера в фойе университета произошел случай, который меня коснулся. То есть не просто коснулся, а задел, как бы это сказать…
— Говорите прямо, — бесстрастно сказал я.
Знаете, ведь к Маше я относился крайне положительно. Даже выделял ее среди студентов по ряду критериев. Но в этот конкретный момент почему-то никак я не был расположен вести с нею разговор. Да и вообще ни с кем. Поэтому и бегал весь день по коридорам, избегая общения на кафедре. В случае же с Машей, студенткой, у меня включился вдруг режим "язвительного преподавателя".
Она как будто это почувствовала и еще больше смутилась.
— Я про мужчину, который вчера вместе с вами был в фойе. Я его не знаю, но он сказал кое-что важное… то есть личное для меня.
Я сразу же вспомнил эту историю. "Машенька" и "Оленька". Студенты, которых Никанор Никанорыч удивил своей осведомленностью о тонкостях совместного проживания в общежитии.
— Я бы хотела поговорить с тем человеком, — продолжала Маша. — Хотя он и сказал тогда все верно, не ошибся, я не могу понять, как он узнал об этом?
Эх, Машенька, Машенька, усмехнулся я про себя. Откуда Никанор Никанорыч знал об этом да и обо всем другом? Знай я ответ на этот вопрос, стоял бы я что ли сейчас здесь, подпирая колонну вечернего вестибюля и подслушивая разговоры сплетниц? Откуда Никанор Никанорыч знает про Машеньку, про мою научную работу и про мой рабочий-нерабочий понедельник? В конце концов, про Бильгамешу, лугаля-жреца Мардука в древнем городе Вавилоне? Откуда он знает? Кто он, Никанор Никанорыч и… Тут меня осенило. Перед глазами снова промелькнула сцена в которой замахивается Шаммурамат и вот уже летит кинжал с навершием в виде головы быка с ухмылкой Балу. Да-да. Так назвал Бильгамешу своего собеседника в саду. Балу. Эта ухмылка, насмешливая, снисходительная, страдательная. Теперь я уже не сомневался, что Никанор Никанорыч и Балу — одно лицо. Человеческое или нет, но одно!