– Но это же невозможно знать все координаты и импульсы всех частиц во Вселенной!
Арсений невольно улыбнулся столь характерному проявлению наивной женской непосредственности.
– Дело совсем не в этом, даже если бы мы и знали… впрочем неважно, важно, что новый мир – он совершенно иной! В нем нет ничего абсолютного! В нем нет точных местоположений. В нем отсутствуют траектории. В нем не существует направлений. Этот мир принципиально непредсказуем. Неопределенен. Он не дает четких ответов на поставленные вопросы. В нем одна причина теоретически способна порождать тысячи различных последствий. Каждое следствие может вызываться тысячью различных причин. И такая ситуация переводит чисто технический вопрос в сферу высоких философских понятий. В новом мире нет реальности в том ее понимании, которое присутствовало ранее в прежнем, ньютоновском мире. В нем действуют виртуальные частицы. То есть этот мир как бы не вполне существует, по крайней мере, отчасти. И самое главное изменение для философского аспекта физики – наблюдатель впервые перестает быть пассивным. Он становится полноправным участником всех экспериментов, одним из определяющих звеньев. Теперь облик мира зависит от сознания! От того, смотрит кто-то на него или же нет. Никогда раньше с подобной проблемой наука еще не сталкивалась. Вновь открытые факты означали, что физическая реальность объективно не существует, что вещи превращаются в материю лишь только тогда, когда привлекают к себе внимание наблюдателя, наделенного сознанием. Эйнштейн не мог принять это сразу и безоговорочно.
– Я тоже не могу это принять. Впрочем, я это даже понять не могу до конца, если честно.
– Хорошо, давай я попробую тебе еще раз объяснить. На пальцах, так сказать. Представь себе следующий опыт. Вам про него должны были еще в курсе общей физики рассказывать. На пути инжектора, испускающего электроны, ставят преграду с двумя отверстиями, а за преградой мишень, которая фиксирует попадания электронов. Если бы электроны являлись твердыми шариками, как это предполагалось всегда в классической физике, то за экраном, в местах попадания электронов, строго напротив отверстий возникали бы две точки. На самом деле такого не происходит. Мишень раз за разом фиксировала типичную интерференционную картину, как если бы на преграду летели не шарики, а надвигались бы морские волны. В точках мишени, где максимум совпадал с максимумом, обнаруживалось наибольшее свечение, а где минимум с минимумом – свечение отсутствовало вовсе.
– Получается, что часть электронов пролетает через левую дырку, а часть – через правую, но потом попадают не в одну точку прямо за дыркой, а рассеиваются по определенному закону.
– Неплохой вывод! Хвалю! Так бы и можно было объяснить эффект, если бы ученые не запускали строго по одному электрону. И все равно наблюдали при этом интерференционную картину. Электрон складывался и вычитался сам с собой!
– Как это?
– Вот именно, как это? Обалдевшие ученые решили поставить детекторы возле отверстий, которые фиксировали бы, через какую конкретную щель прошел электрон. Стали фиксировать – электрон перестал интерферировать. Он начал вести себя как обычная частица! Обнаруженный эффект назвали впоследствии редукцией волновой функции.
– Так, а как же они могли узнать, через какую щель прошел электрон? Для этого пришлось бы воздействовать на него, хотя бы фотонами.
– Да. Но вполне достаточно поставить детектор возле одного из отверстий. При этом, если он ничего не зафиксирует, будет означать, что электрон прошел через второе, не испытав, заметь, при этом никаких внешних воздействий. И тем не менее интерференционная картина переставала наблюдаться. Наше незримое присутствие локализует частицу! Едва только мы про нее узнаем, она тут же перестает проявлять свойства неопределенности. Квантовая физика предлагает вероятностные объяснения данной экспериментальной картины. Возникает волновая функция, которая описывает распределение вероятностей для частицы.
– А Эйнштейн с этим яростно боролся?
– Да, но без его резкой критики и упорного неприятия квантовой теории, без поиска противоречий в каждом новом шаге развитие квантовой физики надолго бы затянулось. Это признавал сам Бор. Они спорили не только в прессе и на конференциях. Они спорили и при многочисленных личных встречах. Но, несмотря на это, они безмерно уважали и восхищались друг другом. Они чисто физически не могли стать врагами. На научных конгрессах они непрестанно искали друг друга, постоянно нуждались друг в друге. Потому что оба страстно желали этого спора, потому что оба были безумно жадны до истины. Их постоянно видели вместе. Утром Эйнштейн выдвигал очередной мысленный эксперимент, приводящий к парадоксу, вечером Бор его успешно опровергал. Да, каждый из них хотел победить в споре. Но только не ценой истины и не ценой чести, как бы это банально ни звучало!