В этой ситуации небольшой отпуск повредить общему делу никак не мог, но проблема сейчас относилась к личной жизни Арсения. Как ни старался он принять свою новую, почти семейную, жизнь, у него это никак не получалось. Не готов он был морально смириться с потерей свободы и независимости, уже сейчас определиться с выбором на всю оставшуюся жизнь. Ему хотелось гулять, хотелось веселых вечеринок, новых встреч и знакомств, несмотря на то что в целом Вика его вполне устраивала и как человек, и как друг, и как любовница, и как хозяйка в его доме – вроде бы все хорошо, и в то же время чего-то не хватает. Может быть, того самого чувства, которое принято называть любовью? Он этого не знал. Никогда не испытывал и даже не был уверен, что способен испытывать в принципе. Если он кого-то и любил своим сухим, прагматичным, рациональным рассудком, то только себя самого.
Он был настоящим, подлинным эгоистом. При этом, требуя к себе соответствующего отношения, ревностно оберегая собственные свободы и интересы, он ровно в той же степени позволял то же самое и другим. Даже более того, настойчиво следил за тем, чтобы со своей стороны никоим образом не ущемить свободы и интересы остальных людей. Для него это являлось настолько важным, что часто принималось окружающими за крайнюю форму деликатности и входило в кажущееся противоречие с его эгоистичностью.
Но с Викой все было не так, неправильно, что ли: она хотела жить с ним, а он не был к этому готов. И, несмотря на то что желание девушки было в десятки, в сотни раз сильнее его нежелания, приоритет он отдавал собственным интересам.
Разговор предстоял непростой. Арсений понимал, то, что он собирался сказать, причинит ей сильную боль, травмирует ее душу и, возможно, сильно повлияет на всю последующую жизнь. Но он решил твердо. Он и так откладывал неприятный разговор насколько это было возможно. Как-то вечером, незадолго до отъезда в Крым, собравшись с духом, он посадил Вику на диван рядом с собой и твердым, уверенным тоном сообщил ей:
– Вик, нам надо поговорить. Мы никогда это не обсуждали, но дальше откладывать некуда. Ты только, прошу тебя, пойми меня правильно. Я очень хорошо к тебе отношусь, ты стала за это время близким для меня человеком. Но я не готов пока к серьезным отношениям. Я пытался, честно, старался как мог, но больше не могу. И не хочу. Поэтому мы сейчас едем отдыхать, отдыхаем там как ни в чем не бывало, а потом я возвращаюсь в Москву один.
Девушка молчала, не в силах вымолвить хотя бы слово в ответ. Слезы навернулись на ее красивых, ясных глазах. Случилось то, чего она так боялась, и все же это заявление оказалось для нее совершенно неожиданным. В один момент мир перевернулся. Хорошо, что она сидела на диване, иначе наверняка ноги подкосились бы, не выдержав стресса, и она бы упала.
Арсений смотрел на нее, и какой-то комок сильно сжался в самой груди, заставив его вздрогнуть. Неимоверная жалость и ощущение невосполнимой утраты разом наполнили его сердце.
– Тебе со мной плохо? – с большим трудом, едва ворочая непослушными губами, спросила Вика и посмотрела на него.
– Да нет же! – взорвался тот. – Я же говорю, дело не в тебе, дело во мне. Ты хорошая, ты замечательная, но я не могу. Слишком рано, я не знаю, как-то все не вовремя. Как-то неожиданно.
Внезапно он замолчал. Смотрел на свою девушку и вдруг понял, что уже не сможет с ней расстаться. Эта ясность наступила так скоропалительно, так кардинально поменяла его настрой, что он сам опешил от изумления. Конечно, ведь он так привык к ней, сроднился. Да и не только к ней самой, он привык к той жизни, которая у него теперь сложилась благодаря ей. И он оказался вдруг неспособен отказаться от этой жизни из-за призрачных страхов, непонятных опасений и неопределенных желаний, ради неизвестных туманных перспектив.
Вика тоже заметила изменения в выражении его лица. Это вернуло ей надежду, и надежда эта, в свою очередь, отразилась теперь уже на ее лице.
– Ладно, – сказал наконец Арсений, – пусть все остается так, как есть. Забудь все, что я сказал. Это была очередная глупость.