– Ну нет, этого не может быть! Слишком сложные математические вычисления потребуются!
– Наши математические затруднения Бога не интересуют. Он интегрирует имперически!
Фраза любимого Эйнштейна пришлась как нельзя кстати. Все засмеялись. Напряженная, нервная обстановка, вызванная очередной неудачей, несколько разрядилась. Люди сбросили с себя груз прошлых ошибок, расселись поудобнее, кто на стулья, а кто и на краешки столов, и приступили к неторопливому и вдумчивому обсуждению свежего предложения своего руководителя.
На следующий день Козырев и Малахов традиционно беседовали в зашкафном закутке, который теперь стал безраздельной вотчиной нового руководителя группы. Любопытно, что, имея обычно абсолютный порядок внутри своей головы, вокруг Арсений умудрялся создавать полный хаос. Так, по крайней мере, мог подумать любой посторонний человек, оказавшийся в импровизированном кабинете. Бумаги валялись везде: на шкафах, на подоконнике, даже на полу стояло несколько ровных кучек. Не говоря уже о столе, заваленном сверх всякой меры. То тут, то там попадались рваные обрывки с непонятными каракулями, заботливо прикрепленные канцелярскими кнопками прямо к стене или даже к мебели. В углу стоял флип-чарт с внушительным блокнотом формата А1. Множество листов было уже исписано и перекинуто через держатель. Три из них, вероятно с наиболее ценными мыслями, размещались как попало неподалеку на стене и крепились к ней самыми разнообразными способами, от скотча до жвачки.
Однако сам хозяин кабинета легко ориентировался среди всего этого нагромождения. Когда в голову приходила интересная мысль, для мелких деталей в мозгу не оставалось вычислительных резервов. Но он всегда тщательнейшим образом следил за сохранением постоянно возникающих ценных идей и в нужный момент мог легко найти любую необходимую информацию.
Козырев иногда сам удивлялся, обнаруживая время от времени новые любопытные детали в интерьере, процесс появления которых абсолютно не мог припомнить. Как, например, можно объяснить наличие тяжелой бронзовой пепельницы на антресолях, на высоте более двух метров от пола? На самом деле, когда очередной лист в блокноте подошел к концу, а математические выкладки еще нет, Арсений не задумываясь оторвал исписанную страницу и, чтобы она продолжала оставаться перед глазами, приложил ее к шкафу, немного загнул сверху и прижал первым подвернувшимся под руки тяжелым предметом. Потом, когда вывод новой формулы завершился неудачей и все листы бумаги отправились в корзину, пепельница так и осталась стоять на шкафу. При этом сам автор совершенно не помнил, как поставил ее туда – все его мысли были там, внутри идеи, казавшейся на тот момент прорывом, но лопнувшей в итоге как мыльный пузырь. И это не рассеянность, как может показаться со стороны, это, наоборот, наивысшая степень сосредоточенности, концентрации всех внутренних резервов организма.
– А знаете что, Евгений Михайлович, – заявил Арсений после получаса непринужденной беседы, – мне кажется, что я понял причину неудачи Сафина.
Малахов неистово замахал руками, опешив от откровенности подобного заявления. Перегородка в виде нескольких шкафов отделяла кабинет лишь номинально, а звукоизоляцию и вовсе не обеспечивала. Лишние уши в таком деликатном вопросе не требовались. Козырев моментально осознал свою оплошность и инстинктивно закрыл рот обеими руками.
Кафе «Изида», расположенное неподалеку, часто принимало у себя работников института. Интерьеры в арабском стиле, ковры на стенах, приглушенный свет и аромат восточных кальянов, смешанный с запахом свежего, только что сваренного кофе, создавали уют и комфорт. Несколько отдельных кабинетов при необходимости позволяли уединиться от посторонних глаз, чем и не преминули воспользоваться наши заговорщики.
– Ну что там у тебя, давай рассказывай – разрешил наконец Малахов, после того как официант, оставив меню, чинно удалился.
– Я тут много думал…
– Да что ты говоришь? Вот уж никогда бы не предположил такого! – ухмыльнулся профессор.
– Евгений Михайлович, я серьезно!
– Ну ладно-ладно, извини.
– Ну а что поделать, если я действительно много думаю. Помните, мы тогда рассказали Сафину о наших мыслях по замедлению скорости течения времени.