Арсений пока не мог себе представить, как эта трагедия повлияет на их отношения с Викторией, на их дальнейшую судьбу, на совместную жизнь. Ему необходимо было определить для себя степень ее вины. Ведь похожая ситуация уже случалась – Платон однажды выходил за мамой, и та чудом встретила его в подъезде. Потом у него с Викой был серьезный разговор, и теперь он силился вспомнить, что же именно он тогда сказал ей. Ему казалось, что он запретил ей оставлять малыша одного. Если это было действительно так, то нарушение его прямого указания, приведшее к столь печальным последствиям, не позволит им остаться вместе. Каждый раз, вспоминая трагедию, в голове будет возникать ассоциация: «Я же ей говорил, а она… Это все из-за нее». При этом он прекрасно понимал, что Вика как мать переживает несравнимо больше любого из них. Что она и так ужасно наказана, корит себя несопоставимо сильнее других, и любые упреки в данном случае недопустимы. Но понимать – это одно, а внутренне принять – совершенно другое. Рано или поздно плотина разума не выдержит, и он выльет на нее все сдерживаемое в себе негодование. Никакая любовь, никакие самые теплые чувства к человеку не смогут выдержать подобного испытания. Если он искренне сочтет ее главной виновницей смерти сына, их отношения обречены. Лучше будет расстаться сразу.
Но он сумел точно вспомнить весь тот давний разговор. Он не говорил ей «не оставляй его одного». Нет. Единственное, на что хватило его блестящего ума, так это потребовать от нее в таких случаях непременно закрывать дверь на замок, чтобы исключить возможность его самостоятельного ухода. Причем на верхний, на тот, который невозможно открыть изнутри. И все. Он лишь решил одну конкретную проблему, не просчитав всех возможных вариантов, не уделив вопросу должного внимания, не рассмотрев его подробно с разных точек зрения. Наверное, он был слишком занят для этого своей дурацкой работой. Вика лишь в точности выполнила его распоряжение, как всегда, слепо веря в его разумность. Она привыкла доверять ему, его авторитет в семье был непререкаем. Скажи он «больше так не делай» – и сейчас все было бы в порядке, не было бы того ужаса, который вынуждена переживать вся семья. Не закажи он при выборе двери ту злополучную внутреннюю задвижку – и опять все было бы в порядке. От кого он прятался? Какого невидимого и несуществующего врага опасался? Да просто-напросто окажись он дома, с семьей в свой выходной день, там, где он и должен был находиться согласно своему долгу и обязанностям, – и опять бы не случилось этого несчастья. Так что его вина была ничуть не меньше. Более того, именно он и был виноват во всем. Поняв это, он сразу же, в тот же момент осознал и другое. Несмотря на гибель Платона, их семья сохранится. Они смогут, они все преодолеют. Он лично сделает для этого все возможное, не пожалеет никаких сил, никаких средств. Он еще не представлял себе, каким именно образом получится достичь задуманного, но он прекрасно знал такое свое состояние, когда никакие преграды не способны его остановить, никакие силы не могут ему противодействовать. Казалось, что скалы легко расступятся перед его всеразрушающей волей, моря разойдутся перед его несгибаемым напором.
И он начал действовать. Взяв огромную кувалду, будто умалишенный, целый час без малейшего перерыва на отдых он целеустремленно долбил кирпичную стену, разделившую соседские лоджии. Изначально там был пожарный проход, надежно заделанный по обоюдному решению Арсения и Андрея. Это тоже была его ошибка, которую он теперь, хоть и с катастрофическим опозданием, но все же ликвидировал с неистовым напором. Каждый удар кувалды отражался в сердце эхом ненависти к самому себе, выбивая не только кирпичную пыль из стены, но и необоснованную самоуверенность, завышенное самомнение из его личности. Он колотил не по кирпичам. Нет. Он бил по себе, по недостаткам собственного характера, по предвзятости, по нетерпимости, по непримиримости, по гордыне, по бескомпромиссности.
И думал. Он не мог не думать, он думал всегда. Только теперь он думал не о физических экспериментах, не о незаконченных теориях. Теперь он думал об этом мире, о взаимоотношениях людей, о своем месте в обществе и том, как он мог бы повлиять на него. Думал о том, что, имея от рождения, от Бога значительные способности, он должен проявлять большую гибкость в общении с людьми, и что это пошло бы всем только на пользу. Ему еще только предстояло научиться применять свой недюжинный ум к человеческим отношениям, но коренной перелом в характере произошел именно тогда, когда он с упоением и полным самоотречением долбил тяжеленной кувалдой по кирпичной стене, помешавшей спасению его сына.