Роман Валерьевич явился в приемную Ибрагимова по собственной инициативе, без приглашения и даже без предварительной договоренности. Записался у секретаря, несмотря на то что имел все возможности звонить своему непосредственному начальнику напрямую. Но в этом случае пришлось бы заранее обозначить тему предстоящего разговора, а этого Жидков делать пока не хотел. В общении с секретарем удалось отделаться формальными формулировками. Такой нестандартный подход вызвал у Георгия Александровича неподдельный интерес, а инициатор разговора, сам того не желая, подспудно достиг еще одной цели: полковник сумел-таки выкроить для него несколько минут в своем напряженном графике уже на следующий день.
Отношения между начальником и подчиненным давно перестали быть ясными и безоблачными. Будто кошка пробежала между ними в какой-то момент, который Жидков никак не мог для себя четко определить, хотя потратил на это немало времени. Он долго терялся в догадках, ломал голову, но так и не смог найти ответ на мучавший его вопрос. А ответ был нужен, просто необходим ему. Никак не удавалось ретивому служителю подобрать ключик к своему шефу, а без этого ключика рассчитывать на быстрое продвижение по службе не приходилось. Уже потерпевший однажды неудачу в попытке добиться громкой научной славы, Роман Валерьевич делал теперь ставку на карьеру военного, с готовностью используя для этого любые средства. Малое его не устраивало, он играл ва-банк. В этой встрече он поставил на кон свое будущее, уже отчаявшись сломать ситуацию в свою пользу любым другим, менее рискованным, способом. Он страстно желал славы, причем теперь ему было даже неважно, какого рода будет эта слава: созидательная или разрушительная. И если прославиться создавая не получилось, что ж, придется заняться уничтожением.
Для себя он, конечно же, находил достойные объяснения и благородные мотивы, но это была всего лишь попытка спрятать низменные побуждения за пристойной вывеской. Он просто старался об этом не думать, ибо тогда даже его недалекий мозг сумел бы легко обнаружить лукавство.
Вместо приветствия Ибрагимов оторвал от массивного дубового стола свои непроницаемые стальные глаза и не моргая уставился на вошедшего. Его поза всем своим видом демонстрировала готовность слушать, но выражала при этом полное презрение к собеседнику. Роман Валерьевич неуютно поежился под устремленным на него требовательным взором, однако отступать было поздно. Он сумел преодолеть уже сковавший его ужас и, сбивчиво поприветствовав начальника, сразу перешел к сути дела:
– Георгий Александрович, – медленно начал он, постепенно осваиваясь в мрачном кабинете и мало-помалу набирая уверенность в голосе, – я пришел сегодня, потому что моя совесть честного человека не может больше молчать. Как патриот, всецело преданный своему делу и своей стране, я не могу более спокойно взирать на то, что происходит во вверенной мне рабочей группе, в так называемой группе «Вихрь».
Спокойное и уверенное лицо Ибрагимова на мгновенье исказилось от сильного удивления, Жидков это заметил, но продолжил в том же тоне:
– Да-да! Я уверен, что вы понимаете, о чем я говорю. Все эти исследования с самого начала были весьма сомнительными, а уж после того, как Козырев возглавил научные работы, они и вовсе пошли по пути детских мечтаний и нелепых фантазий. Я считаю, что терпеть далее подобное положение дел не представляется возможным, и мы с вами должны решительно пресечь разбазаривание государственных средств!
Роман Валерьевич ждал ответа, но Ибрагимов по-прежнему безмолвствовал и лишь смотрел на него все тем же непроницаемым взглядом. Жидкову волей-неволей пришлось снова заговорить, дабы не выглядеть глупо перед руководством.
– Вот я и подумал, что должен первым делом обратиться к вам непосредственно, так сказать, в личной беседе, поскольку я уже неоднократно докладывал о творящихся там безобразиях, но, к сожалению, до сих пор не получил никакой вашей ответной реакции.
Ибрагимов всем телом повернулся на кресле в сторону окна, лишь одна голова осталась неподвижной, и глаза по-прежнему продолжали пристально сверлить подчиненного, проникая до самой печенки.