Козырев продолжал заниматься наукой. В фоновом режиме, от случая к случаю, когда удавалось выкроить время для любимого дела. Оно превратились для него в хобби, по-прежнему занимало важную часть жизни, но перестало являться основой существования. Новых значимых результатов не было уже долгое время. То ли капризная женщина по имени Наука таким образом мстила за недостаток внимания к ней, то ли сами исследования перешли в ту фазу, когда для очередного прорыва требуется нечто большее, чем рядовая рутинная возня.
На работе градус эмоционального напряжения тоже пошел на убыль. Основные неотложные проблемы были так или иначе решены. Инициированные им глобальные проекты по оптимизации и автоматизации бизнес-процессов холдинга успешно перешли в длительную стадию реализации и продолжались пока без особой необходимости в его активном участии.
И Арсений заскучал. Тяжкое бремя всевозможных несчастий, трагедий и неприятностей, преследовавших его несколько лет подряд, наконец-то отступило, и организм, израсходовавший за долгое время стрессов весь запас физической, психической и эмоциональной энергии, нуждался в срочном ее восстановлении. На смену продолжительному периоду вынужденной бурной деятельности и умственной концентрации пришел этап полной апатии и безразличия.
Однажды пройденные им счастливые моменты развития маленького ребятенка, которые так радовали его при взрослении Платона, теперь, повторно наблюдаемые со Снежаной, уже не грели душу, как раньше. На этот раз они воспринимались как нечто само собой разумеющееся, в меру интересное, но не заслуживающее бурного восхищения или даже нескольких лишних секунд его драгоценного внимания.
Лишь только он позволил себе немного расслабиться, отпустить хватку, в которой все это время держал свой организм, как непонятная сила тут же затащила его в омут безразличия. Мир как-то сразу потух, потерял свои краски. Внешне продолжал оставаться таким же: те же дома, деревья, люди, события, но почему-то стал безвкусным, будто не живешь, а жуешь пресную траву. И убежать от этого состояния не получалось, хотя умом он прекрасно понимал ситуацию. Снаружи ничего не изменилось, изменилось лишь его внутренне восприятие. Казалось бы, всего-то и нужно: разобраться с собственным разумом, но на практике совладать с ним никак не удавалось.
Вика, естественно, не могла не заметить внезапно изменившееся настроение супруга. После нескольких безуспешных попыток достучаться до него и выяснить причину произошедших перемен она сочла себя основной виновницей, решив, что более не привлекает мужа. Он убеждал ее в обратном, но, поскольку и сам толком не мог понять, что же с ним происходит, то предоставить ей сколь-нибудь вразумительные объяснения не получалось.
В семье стали часто происходить ссоры. Неконтролируемая раздражительность Арсения выливалась на Вику незаслуженными, несправедливыми упреками, претензиями и обвинениями. Женщина, в свою очередь, от отчаянья и бессилия повлиять на ситуацию, обзывала супруга бесчувственным эгоистом. Понять ее было легко, Козырев прекрасно отдавал себе в этом отчет, но и с собой поделать ничего не мог. Она же со своей стороны делала все возможное: всячески холила и лелеяла мужа, обхаживала и обслуживала его, создавала необходимые условия, но все напрасно. Он злился, ненавидел себя, но по-прежнему продолжал срываться на несчастной беззащитной супруге. Близким людям всегда достается сильнее. С ними можно не церемониться. Они все стерпят, поймут и простят.
Однажды, получив очередную порцию обидных придирок и необоснованных обвинений, Вика не выдержала:
– Хватит уже, надоело! Почему атмосфера в нашей семье всегда зависит от твоего настроения? Сколько можно подстраиваться под тебя? Я уже не знаю, как тебе угодить! Со страхом жду твоего возвращения с работы. Пытаюсь угадать все твои желания, лишь бы не расстроить любимого, не вызвать случайно его гнева. Но ты в последнее время недоволен всегда! Я больше не могу, я устала. Нельзя же быть таким эгоистом! Ты не один живешь в этой квартире, нужно учитывать мои чувства!
Арсений понимал справедливость упрека жены, но непокорный характер отказывался признавать очевидность. И злость от этого только усиливалась. С трудом собрав в кулак остатки воли, он процедил сквозь зубы:
– Если используешь звучные определения, то хотя бы узнай сначала, что они обозначают.
– Что я опять сказала неправильно? Чем оскорбила благородный слух вашего величества? Вы уж простите нас, неразумных! Мы университетов не заканчивали. Недостойны целовать пыль на ваших ботинках!