Простое сообщение, но уже как ответ. Демьян чуть улыбнулся.
Демьян: «За то, что поддержала. И за то, что не убежала.»
Пауза. Он видел, как три точки загораются, а потом гаснут.
Эллина: «Было бы глупо если бы я убежала. Но… хорошо, что осталась.»
Демьян почувствовал странное тепло. Он не мог сразу подобрать слова, поэтому просто набрал первое, что пришло в голову:
Демьян: «Значит, мы… вроде как команда? Выручаем друг друга.»
Эллина на мгновение пропала из сети, а потом ответила:
Эллина: «Вроде того. Но только если обещаешь не донимать меня своими глупыми шутками.»
Демьян рассмеялся тихо, откинувшись на спинку кровати.
Демьян: «Обещаю. Но только не жалуйся если сама будешь смеяться над моими шутками.»
Эллина: «Договорились.»
Он посмотрел на экран и вдруг понял, что улыбается по-настоящему. Неловкость, тревога и страх, которые были вчера и сегодня утром, начали рассеиваться.
Демьян: «Ладно. Тогда… на связи?»
Эллина: «На связи!».
Экран погас, а в комнате осталась лёгкая тишина, наполненная новым ощущением —возможностей. Демьян положил телефон на колени, обхватив его ладонями, и впервые за долгое время почувствовал, что может быть рядом с кем-то не только телом, но и мыслями.
Мрачные звоночки
Следующие две недели прошли так, будто их подменила чья-то более добрая версия реальности. Они много общались в сети, иногда обедали вместе. Эллина рассказывала про очередной сериал, показывала ему куски клипов, хмурила брови, когда пародировал её айдолов, и смеялась, когда Демьян пытался повторить их движения и выглядел как марионетка на поломанном шарнире.
С началом нового семестра Демьян ловил себя на том, что каждое утро идёт в университет с мыслью: «увижу её». И почти всегда видел — что-то новое в ней для себя, что-то особенное. Иногда они обедали вместе в столовой, иногда — у старых ступенек за корпусом, которые почему-то полюбили оба. Они уже не были самой обсуждаемой сплетней на потоке. Иногда к ним присоединялись трое его друзей, а она шутливо называла их «Мушкетерами».
После занятий она шла на их репетиции, просто послушать, посмотреть, «поддержать», как она шутила. И Демьян замечал краем глаза, с каким детским любопытством и восторгом она рассматривает их во время игры.
Эти дни были лёгкими, почти невесомыми, и, может быть, именно поэтому он не сразу понял — что-то меняется.
Первые сигналы были незаметны. Эллина стала уходить сразу после занятий, не задерживаясь, не болтая в коридоре, как обычно. Перестала смеяться над его шутками — не потому, что не хотела, а потому что как будто не слышала их.
Однажды она пришла на пары с недосыпом, в другой день — пропустила обед, сославшись на дела. На третий день она списывала лекции. Она ссылалась на тяжелый семестр и учебу.
Демьян верил… пока не заметил запах.
Слабый, еле-уловимый, будто проскользнувший мимо — резкий, алкогольный. От одной из её вещей.
Он ничего не сказал тогда. Но что-то внутри кольнуло.
Через пару дней Эллина пропустила учебу вовсе. Не предупредила. Не ответила на сообщение. И когда Демьян случайно увидел её через окно в коридоре — она шла куда-то быстрым шагом, не поднимая глаз, с потерянным, уставшим лицом, которое он прежде никогда не видел.
Он догнал её у выхода.
— Элл… — он коснулся её локтя.
Она вздрогнула, будто выдернули из мысли.
— О, ты. Я… тороплюсь. Извини.
— Куда? Ты избегаешь меня? Опять?
— Не сегодня..
Её глаза чуть дрогнули. Взгляд скользнул в сторону, вниз, куда угодно, лишь бы не на него.
— Просто… дела. Новый семестр, нагрузка…
— Ты врёшь, — сказал он тихо.
Она застыла.
— Я не… — начала, но голос предательски сорвался.
— Эллина. Что происходит?
Она сжала ремень сумки сильнее, чем нужно. Щёки побледнели.
— Ничего, — выдохнула. — Это неважно.
— Для кого? — Демьян шагнул ближе. — Для тебя? Для меня? Или для того, что у тебя дома?
Она резко моргнула, и только тогда слова сорвались.
— Папа… — шёпотом, почти беззвучно. — Он снова… начал. И мне… нужно работать. Вечерами. Днём университет, потом работа, потом домой, где… — дыхание дрогнуло. — Короче, всё… нормально.
Это «нормально» прозвучало как треснувшее стекло.
У Демьяна в груди всё опустилось.
— Почему ты мне не сказала?
— А зачем? — она подняла глаза, в которых стояла отчаянная решимость. — Чтобы ты жалел? Чтобы пытался спасать? Чтобы стал для меня… костылём? Я не хочу быть… — она сглотнула. — Обузой.