Женек громко выдохнул:
– Вот это огонь.
Артём усмехнулся:
– Если эту штуку отшлифовать — вообще бомба.
Демьян стянул гитару и, не поднимая глаз, бросил:
– Всё, хватит. Репа окончена.
– Почему? – неожиданно подала голос Вавилонская.
Он резко поднял взгляд.
– Потому что я так не могу. Незваные гости причиняют мне сильный дискомфорт.
Она медленно подошла ближе, будто не замечая его колкости.
– Ты не понимаешь… У тебя это живое. Настоящее. Я даже не знала, что в тебе может быть… столько...
– Да ладно, – он закатил глаза. – Ты же привыкла считать меня придурком.
– Придурком, который умеет говорить так, что внутри всё переворачивается, – ответила она спокойно.
Эти слова будто ударили сильнее, чем любая насмешка.
Артём и Женя переглянулись и поспешно начали собирать кабели, давая им пространство.
Вавилонская замолчала на секунду, потом добавила:
– Ты боишься показать это миру? Но именно это — твоя сильная сторона. Какая к черту журналистика?
Он посмотрел на неё. И впервые — не как на язвительную старосту, а как на человека, который увидел в нём то, чего он сам до конца не понимал.
– Может, и боюсь, – глухо сказал Демьян. – Но это не твое дело.
Она чуть улыбнулась, но без привычной издёвки.
– Уже стало моё.
Она развернулась и вышла из подвала, оставив за собой тишину и ощущение, что в воздухе осталась её тень.
Артём хлопнул Демьяна по плечу.
– Ну, брат, кажется, ты только что завоевал самую сложную аудиторию в универе.
Женёк прыснул от смеха:
– Осторожней, Кузнецов. Эта девчонка опаснее любого конкурента.
***
Воскресное утро началось для Демьяна позже обычного. Он открыл глаза почти в полдень, а солнце уже лениво пробивалось сквозь жалюзи, разрезая комнату на полосы. Голова гудела не от алкоголя — от мыслей.
«Она видела меня.»
Эта фраза снова и снова всплывала в памяти, будто припев, который невозможно выбросить из головы. Эллина Вавилонская, та самая всезнающая староста, перед которой он обычно только и делал, что язвил… сидела в подвале и слушала его песни. И не просто слушала — в её глазах что-то было. Что-то такое, что резало сильнее, чем любая насмешка.
Он машинально налил себе крепкого кофе, сел к столу и открыл блокнот. Обычно музыка вытаскивала его из любых состояний. Но сегодня ручка застряла над страницей.
«Что, если она расскажет?»
Он представил смех ребят из группы, подколки одногруппников, снисходительное «ну и что?» со стороны чужих. Представил, как его песни станут поводом для издёвок. И в груди сжалось — так, что дыхание стало неровным.
«А если не расскажет?»
Тогда — зачем она вообще осталась? Эллина не из тех, кто тратит время просто так. Она всегда всё делает с целью. Может, решила копнуть глубже, чтобы найти новую слабость? Или… или действительно что-то почувствовала?
Мысль об этом была странно пугающей.
День тянулся в вязкой медлительности. Он вышел прогуляться — бродил по району, слушал в наушниках старые записи Nirvana и Arctic Monkeys, но песни звучали будто глуше обычного. Даже любимый рифф не пробивал туман. В голове крутились только её слова: «Это живое. Настоящее».
Вернувшись домой, Демьян пролежал пару часов на кровати, глядя в потолок. Пытался представить, как выглядел со стороны. Взлохмаченные волосы, футболка, старый ремень на гитаре… Всё это не имело значения. Когда он играл, он был другим. И именно это она увидела.
«Зачем ей это знать?»
К вечеру тревога сменилась усталостью. Он включил настольную лампу, достал блокнот и наконец написал несколько строк — не песню, скорее заметки. О том, что чужой взгляд может быть опаснее сотни слов. О том, что иногда хочется спрятаться даже от тех, кто ничего плохого не сделал.
И — о том, что впервые ему стало важно, что именно увидела в нём Эллина Вавилонская.
Перед сном он поймал себя на том, что ждёт понедельника. Ждёт не пары, не друзей — а её.
Трещина
Понедельник начался с привычного гула в аудитории. Кто-то шаркал ногами, кто-то крутил телефоны, а группа «Штурм» уже пыталась собрать деньги на очередное мероприятие. Демьян сидел у окна, уткнувшись взглядом в него, и почти не слушал.
Но у одногруппников был другой план.