– Сообщи мне, когда будешь вылетать в Чикаго, я тебя встречу, – Эдгар на мгновение замолчал и честно уточнил: – По крайней мере, постараюсь.
Александра, засмеявшись, покачала головой и отключилась. Он ещё некоторое время задумчиво смотрел в потемневший экран, пока Кейт аккуратно не вытащила телефон у него из ладони.
– Мы на финишной прямой, – бодро произнесла она.
Эдгар тягостно вздохнул.
…В тот августовский вечер вместе с последней летней грозой она вернулась в его жизнь навсегда.
Пресловутый самоконтроль, удерживавший его всё это время на краю, в конце концов дал трещину, сравнимую с Большим каньоном. Он падал в этот разлом, остатками здравого смысла понимая, что сейчас, в эту самую секунду преступает черту, совершает нечто запретное, прежде всего для самого себя, и ничего, абсолютно ничего не мог поделать. Стихия, подобная той, что бушевала снаружи, завладела им, и противостоять ей не оставалось уже ни сил, ни желания. Он выпивал этот поцелуй до дна, до последней капли, с недоверием и преступной радостью ощущая и её жажду тоже.
И спустя бесконечность, произнося такие насквозь фальшивые слова раскаяния, он больше всего на свете желал, чтобы она не приняла его оправдания и извинения, чтобы возразила. Потому что иначе это означало бы разрыв здесь, сейчас и навсегда. И она возразила.
Он и сам не смог бы объяснить, что почувствовал в тот момент. Недоверие? Гнев? Обиду? Облегчение? Обжигающую радость? Или весь этот невообразимый коктейль сразу? Ему одновременно хотелось хорошенько встряхнуть её, заорав обличительно «Лгунья!», и сжать ее в объятиях, до боли, до хруста в костях – «Не чужая – моя!». Он стоял и молчал, раздираемый этими противоречивыми чувствами. А она… Она произнесла те самые, единственно правильные слова. Произнесла так просто, без ложного пафоса, надрыва и мелодрамы. И эти слова решили всё.
Той ночью он узнавал её заново. Оказывается, его память всё ещё хранила образ той юной девочки, полной неуёмной жажды жизни, но совершенно неопытной и неискушенной. Да и сам он, подобно многим семнадцатилетним подросткам хорошо подкованный исключительно в теории, совершенно не мог похвастаться сверхвыдающимися навыками и умениями. Если уж совсем откровенно, вообще никакими навыками он не обладал. Разве что голодной юношеской страсти было в избытке, и это, признаться, не всегда шло на пользу.
Теперь же он держал в объятиях незнакомку. Её тело, утратившее подростковую угловатость, безупречное в своём совершенстве, будило в нём прежний голод. Её прикосновения больше не были робкими и неумелыми. Она знала – как, она знала – где, она знала – когда, и это заставляло его терять голову. От наслаждения и благодарности. От чувства, которое, как оказалось, так никуда и не ушло за эти годы.
Позже, лёжа без сна и прижимая к себе задремавшую Сашу, он сознательно глушил шевельнувшуюся где-то в глубине ревность. Ведь такой раскованной и свободной, умеющей самой дарить удовольствие и готовой без ложной стыдливости принимать ответные ласки, она стала не с ним. Девять лет – большой срок. Особенно если он приходится на третье десятилетие жизни – самый яркий, самый деятельный, самый событийный период. Именно это время они провели порознь, в окружении других людей, с другими людьми. И в том, что их жизни превратились в параллельные прямые, был виноват только он один. Не пришла ли пора наконец попросить прощения?
В ту ночь он так и не уснул. Смотрел в её спокойное и расслабленное лицо, с которого сон стёр обычное ироничное выражение, и ждал её пробуждения. Саша мягко завозилась, потёрлась носом о его руку, на которой лежала и которую он уже совершенно не чувствовал, и открыла глаза.
– Доброе утро! – прошептал он.
Она сонно выдохнула, потянулась всем телом, прижимаясь к нему, и приникла к его губам. Все мысли, которые он пытался привести в порядок и выстроить в систему, тут же перемешались у него в голове, а ещё спустя несколько секунд и вовсе радостно шуганулись врассыпную, стоило её пальцам скользнуть вниз по его груди и мгновенно поджавшемуся животу. Терпеть долго столь вопиющий произвол он не стал и легко вернул себе доминирующую роль.
Когда они наконец оторвались друг от друга, солнечные лучи вовсю резвились на разорённой постели. Похоже, утро давно утратило свои права. Хотелось пить. И немного есть. И совершенно не хотелось вставать ради этого.