Она стал разжимать его окровавленные пальцы, он замотал головой, отталкивая её. Тогда она опустилась рядом. Приглушённо, словно сквозь толщу воды, стали прорезаться звуки: крики, стоны, кажется, вой сирены. Вместе со звуками возвращалось и ощущение собственного тела. Болела голова. И грудь при каждом вдохе. И левая рука. Болели колени. Болело всё.
К ним, пошатываясь, подошёл Пол, прижимая к телу неестественно прямую руку.
– Снимай! – с трудом проговорил он, стуча зубами как от сильного озноба. – Снимай. Наша камера – всё.
Она нашарила свою, удивилась: Canon оказалась неубиваемой. Снова попыталась подняться, и это удалось ей только с третьей попытки. Утвердившись на подгибающихся ногах, шатаясь от головокружения, она пошла туда, откуда доносились крики…
– Я снимала как робот, как автомат. Не думая о том, что снимаю. Наверное, в том состоянии я просто не осознавала реальность происходящего, не соотносила то, что вижу с тем, что только что произошло. Осознание пришло потом, когда стала просматривать отснятое.
Александра замолчала, потерла ладонью лоб.
– Я тогда скатилась в такую истерику, какой со мной никогда не случалось. Выла, как раненый зверь. Сейчас стыдно вспомнить.
– Стыдно? – глухо переспросил Нолан. – Стыдно, что у тебя прорезались нормальные человеческие чувства?
– Что выплеснула всё это на виду у всех. Слабость. Непрофессионализм.
– Ты женщина, Алекс! О каком непрофессионализме ты толкуешь? Не каждый мужчина смог бы выполнять свою работу в таких условиях. А ты смогла! – шепотом выкрикнул он. – И я даже думать боюсь, чего это тебе стоило!
– На сайте фото, которые не нарушают этических норм. Остальные… остальные в личном архиве. Только я не знаю, смогу ли когда-нибудь заглянуть туда.
Она поёжилась, зябко натянула толстовку на голые колени. Нолан наклонился, порылся в напольной тумбе и бухнул перед Александрой початую бутылку виски.
– Да мы с Алькой сегодня уже того… – вяло махнула она рукой.
Никак не отреагировав на её замечание, он плеснул виски в два стакана, один пододвинул ей, а второй одним движением опрокинул в себя. Александра заранее поморщилась, но выпила тоже.
– Не говори ничего Альке, – попросила она, продышавшись. – Она мне жизни не даст, если узнает.
– Да она и так многое знает, а еще о большем догадывается. Понятно же, что ты не для National Geographic снимаешь, – Нолан оценивающе посмотрел на бутылку и налил ещё. – Тебе вообще моё мнение интересно?
Александра скорчила скептическую и одновременно виноватую гримасу.
– Так я и думал, – вздохнул он. – Если я тут начну разоряться на предмет, что женщине нечего делать там, где стреляют и взрывают, эффект от моих слов будет прямо противоположный, да?
Подумав, она пожала плечами и развела руками.
– Тогда пей и пошли спать.
На лестнице Нолан внезапно остановился.
– Что? – оглянулась Александра.
– Знаешь, всё, что ты делаешь последнее время, конечно, полнейшее безрассудство, – сообщил он. – Но, черт возьми, это нереально круто!
Она не слишком трезво хмыкнула и, наклонившись, поцеловала Нолана в темноволосую макушку. Очутившись в своей спальне, Александра забралась под одеяло и почти мгновенно уснула. Спала она в этот раз без каких-либо сновидений.
Недельные рождественские каникулы, устроенные самой себе Александрой, возымели на неё прямо-таки целительное воздействие. Она отсыпалась почти до обеда, съедала заботливо оставленный Алисой завтрак и, прихватив Ориона, отправлялась бродить по окрестностям Дан Лэри, где несколько лет назад купили дом Нолан с Алисой. Ирландская зима, видимо, поставила себе целью продержаться до нового года и стойко цеплялась выпавшим снегом за каждый декабрьский день. Домой Александра и лабрадор возвращались мокрые, вывалявшиеся в снегу и одинаково счастливые.
– Простудишься! – упрекала подругу Алиса.
– Не простудится, – переводила стрелки та и чесала млеющего от внимания пса за ухом.
Алиса лишь безнадежно махала рукой. После ужина они традиционно оккупировали переливающуюся рождественскими огнями гостиную, где, потягивая горячий глинтвейн, предавались воспоминаниям и строили планы на будущее.