У неё окончательно сложился профессиональный альянс с Полом и Энди, а также с Юлькой Стержинской, которой Интерфакс, наконец, прислал оператора и видеоинженера. Такое сотрудничество имело массу преимуществ как в плане добывания информации, так и в обеспечении безопасности. Теперь на любое задание они, подобно конкурентам-аль-джазировцам, отправлялись караваном из трёх машин с сопровождающими и охраной. Материала для сюжетов хватало на всех. И по мере того, как они, все вместе и каждый по отдельности, обрастали местными информаторами, сюжеты становились острее, а путь к ним – опаснее.
Было ли ей страшно? Да, разумеется. Как и любому нормальному человеку. Но гораздо сильнее был азарт, желание заполучить хороший кадр или серию кадров, выстроить репортаж. И азарт нередко притуплял чувство страха.
– Лучше плохая картинка, лучше даже никакой картинки, чем мёртвый фотограф, – мрачно заявил ей во время одного из сеансов связи Саул.
Александра почти обиделась. Разве она здесь не для того, чтобы делать свою работу? И делать её максимально хорошо?
– Ты привыкла к опасности и, как следствие, перестала беречься, Алекс. Смелость – отличное качество, если только она не граничит с безрассудством. Я думаю, тебе пора сделать паузу, – произнёс он таким тоном, что стало понятно – возражать и спорить бесполезно.
– Твой шеф знает, что говорит, – пожал плечами Пол, к которому она пришла ябедничать в ожидании сочувствия и поддержки. – Я тоже предпочту оказаться в одной компании с разумным трусом, нежели с героем.
Спустя неделю Александру в Кабуле сменила Дебора, и она вылетела домой. Сейчас возвращение не вызвало у неё ни болезненной растерянности, как в первый раз, ни апатии и депрессии, как во второй. Она без труда переключилась между двумя своими жизнями, и сама удивилась, как легко ей удалось это сделать. Самолёт еще только разгонялся перед взлётом в Дубае, а она уже была мыслями в Нью-Йорке, рядом с человеком, которого не видела три долгих месяца.
Тогда зимой-весной между командировками Александры им с Эдом удалось несколько недель пожить вместе. Потом в Кабуле она с жадностью скряги бережно извлекала и перебирала воспоминания об этих днях. Ей не нужны были какие-либо визуальные напоминания, её память хранила образы и ощущения, и порой, лёжа без сна в душном номере отеля, она погружалась в свои грёзы, вновь и вновь переживая упоительные моменты, словно наяву слыша любимый голос, чувствуя пылающей кожей прикосновения. И сейчас, глядя в иллюминатор на ватно-сахарные облака внизу, она думала лишь об одном: успеть, она должна успеть, иначе это будет слишком несправедливо.
Эдгар встречал её в аэропорту. Шмякнув чемодан на пол, Александра с болезненным вздохом уткнулась лицом ему в грудь. Толпы пассажиров и встречающих равнодушно обтекали их с двух сторон, а они просто молча стояли, обнявшись. Наконец она подняла глаза:
– Сколько у нас времени?
Эд улыбнулся, отвёл у неё с лица отросшую прядь волос:
– Четыре часа.
Четыре часа! Она закусила губу, чтобы не расплакаться.
– Я тянул, сколько мог, – тихо проговорил Эд. – Врал, выкручивался и симулировал, при этом едва не подставил прикрывавшего меня Дома. Но сегодня я должен вернуться в Даллас. Из-за меня и так поломали весь график съёмок.
– Я понимаю, – чувствуя себя ещё более несчастной, сказала Александра. – Где твои вещи?
– В отеле. Отель в пяти минутах езды от аэропорта, – сказал Эд. – Ведь у нас еще целых четыре часа.
…Она медленно выныривала из полуобморочного забытья, постепенно обретая способность видеть и слышать. Положив голову Эду на грудь, она чувствовала, как гулко и часто бьётся его сердце, и в такт с ним пульсировала её в очередной раз родившаяся и стремительно расширяющаяся вселенная. Всей кожей она ощущала рядом его горячее и сильное тело, но этого ей показалось недостаточно, и она прижалась к нему еще теснее, словно желая прорасти в него каждой своей клеткой.