Сначала я не была напугана. По крайней мере я не помню никакого страха. Теперь же, когда я вспоминаю все это, то понимаю, что никогда не верила, что такое случится. Я никогда не верила, что смогу это провернуть. Может, в те месяцы у меня было помешательство? Может, я жила в собственном уютном мирке? Я постоянно удивляюсь себе, когда остаюсь совершенно спокойной в опасных ситуациях. Например, когда участковая медсестра наконец подъехала к дому и встретилась с тобой в первый раз. Она взвесила тебя, сделала прививку в пятку, покачала тебя, как обезьянку. Ты вцепилась в ее пальцы, повисела в воздухе, но не сделала ничего, что могло бы выдать меня. Я поехала в клинику Святой Анны и зашла в кафе попить кофе. Ты спала в коляске возле меня. Там я встретила Джемму О'Салливан, у которой только закончилась встреча с профессором Ленгли. Я сказала ей, что приехала на послеродовой медосмотр. Мы поговорили о Филлис, как хорошо она справилась в ту ночь.
– Представь, если бы ей пришлось перерезать пуповину, – сказала Джемма, – ты бы не побоялась позволить ей это?
– Я ей доверяла, – ответила я. – Что мне еще оставалось делать.
Потом мы вернулись домой. Дэвид уже приготовил ужин. Ты обхватила его большую ладонь своими крохотными пальчиками и била ножками по его загорелым рукам.
Когда он потребовал для себя право принимать во всем участие – право лежать возле меня, право вставать ночью и кормить тебя, – я сказала, что двоим не обязательно бодрствовать по ночам.
Я пишу рано утром, когда не могу заснуть. Мне это нужно. После этого мне становится легче, словно вес слов выталкивает из меня воспоминания. Сон стал реальностью. Я должна жить с Карлой Келли за спиной. Я могу не думать об этом днем, но по ночам она преспокойно блуждает по моим снам. Я вижу, как она наклоняется над твоей кроваткой или стоит возле моей постели. Иногда она не может войти и неистовствует снаружи, царапая стекло кроваво-красными ногтями. Больше всего я боюсь этих часов. Что, если я в тумане своих снов назову ее имя, буду умолять оставить меня в покое, попрошу прощения? А если меня услышит Дэвид? Поэтому он должен спать отдельно.
Улицы Маолтрана залиты сиянием. Славильщики гремят ящичками для подаяний и затягивают песни о добрых вестях. Мириам покупает рождественские подарки, которые звонят, свистят и исполняют колыбельные. Мой отец и Тесса приехали вчера с плюшевым медведем, который в три раза больше тебя, и чемоданом, полным детской одежды. Твои глазки становятся круглыми, когда мы включаем электрические гирлянды на елке. Ты с любопытством тянешь ручки, чтобы прикоснуться к зеленым иголкам.
– Внезапно Рождество обретает смысл и становится магическим, – говорит Дэвид, обнимая меня.
Наконец мы стали настоящей семьей.
Ты шевелишься, размахиваешь кулачками. Ты смотришь на нас, но твой взгляд устремляется куда-то вдаль, словно ты ищешь кого-то, кого мы не видим.
– Ангелы, – говорит Мириам. – Джой следит за полетом ангелов.
Глава десятая
Карла
Рождество было ужасом, завернутым в сверкающую фольгу. Карла хотела поехать в какой-нибудь отель и запереться в номере, пока не закончатся празднования. Как никогда прежде ей хотелось поехать за город, походить вдоль утеса или посмотреть на поле. Но нормальные вещи обязательно должны соседствовать с ненормальными, поэтому рождественский ужин должен был быть приготовлен и съеден. Ее мать пригласила их с Робертом к себе. Она расплакалась, когда Карла попыталась отказаться. Теперь, когда на них навалилось это горе, Джанет обнаружила, что выносить его сложнее, чем она предполагала.
– Мою внучку украли, – сквозь слезы сказала она. – Я не вынесу этого. Я просто не могу этого выдержать. Ты должна приехать сюда на Рождество. Если ты не приедешь, то разобьешь отцу сердце. Мы должны поддерживать друг друга в тяжелый час.
Рождественским утром Карла проснулась от звона колокольчиков. Роберт уже стоял у окна. Он наклонился вперед и уткнулся лбом в стекло. Еще до того как он повернулся, Карла поняла, что он плачет. Они никогда не плакали вместе. По негласной договоренности один из них предавался унынию, а другой был сильным.