Все это время Собрат из народа ловцов-несунов лежал, с виду безразличный к ее рассказу, на своем валуне, и тяжелая нижняя губа его низко свисала, открывая оранжевые десны вокруг зубов. На траве рядом с ним — совершенно невозмутимо — лежали татуированные женщины, по обе стороны от скрюченного носильщика, так и стоявшего между ними как монумент озабоченности, с воздетыми над головой руками. Ни на кого из них Собрат даже не взглянул; взгляд его блуждал в небесах.
Наконец он произнес:
— Твой случай достаточно интересен. Мне довелось выслушать подробности множества ничтожных судеб, не слишком отличных от твоей. Собрав их воедино, то бишь синтезировав их в своем уникальном разуме, я способен выстроить истинную картину этого мира на последних его стадиях.
В гневе Яттмур вскочила на ноги.
— Ну, за эти слова я могу спихнуть тебя с насеста, наглая ты рыба! — воскликнула она. — Это все, что ты можешь мне сказать? Ты, предлагавший помочь?
— О, я могу сказать куда больше, человечек. Но твоя проблема проста и для меня все равно что не существует. В своих путешествиях я и прежде встречал сморчков, подобных вашему, и пусть они сообразительные ребята, у них все же есть несколько слабых мест, в которые легко может вцепиться мой разум.
— Прошу тебя, быстрее дай мне совет.
— Совет у меня только один: когда твой дружок Грен потребует ребенка, отдай ему младенца.
— Этого я не могу сделать!
— Хе-хе, но ты должна! Не надо пятиться. Подойди ближе, и я объясню, почему это необходимо.
План Собрата Йе не понравился Яттмур. Но за его тщеславием, его самодовольством скрывалась неодолимо упрямая сила; сам его вид внушал благоговение; даже и то, как он жевал слова, делало их особенно вескими. Поэтому Яттмур покрепче прижала Ларена к груди и согласилась на все предписания.
— Я не решаюсь пойти в пещеру и остаться там с Греном, — сказала она.
— Тогда прикажи своим существам-толстячкам позвать его, — посоветовал Собрат. — Да поспеши. Я совершаю свои путешествия от имени Рока, и этот могущественный повелитель держит в руках слишком многое, чтобы утруждаться твоими ничтожными заботами.
Раздался громовой раскат, словно некое могучее существо сигналило о своем согласии с его словами. Яттмур с опаской глянула на солнце, все еще украшенное торчащим в сторону огненным пером, и отправилась поговорить с толстячками.
Они лежали все вместе, распростершись в уютной теплой грязи, болтая, стискивая друг дружку в объятиях. Когда Яттмур вошла, один из них бросил в нее горсть песка.
— Раньше ты не приходила в нашу пещеру, или никогда не заходила, или никогда не хотела прийти, и теперь слишком поздно хотеть приходить сюда, жестокая бутербродная дама! И рыбный ловец-несун плохая компания… нам он не нравится. Бедняжки толстячки не хотят, чтобы ты приходила сюда… или они попросят славных вострошерстов схрумкать тебя в пещере.
Яттмур застыла на месте. Гнев, жалость, понимание поочередно сменяли друг друга, и наконец она твердо сказала:
— Если вы и правда так думаете, ваши беды только начинаются. Вы же знаете, что я хочу быть вашим другом.
— Из-за тебя все наши беды! Быстрей уходи!
Яттмур попятилась и, направившись к другой пещере, где лежал Грен, услышала, как толстячки что-то кричат ей вослед. Намерены они извиниться или по-прежнему грозят, было не понять. Сверкнула молния, запутавшая тень Яттмур вокруг ее колен. Дитя заворочалось в руках.
— Лежи тихо, — шепнула Яттмур. — Он тебя не тронет.
Грен лежал навзничь на прежнем своем месте в глубине пещеры. Молния высветила коричневую маску, сквозь прорези которой блестели глаза. Яттмур видела, что взгляд Грена устремлен на нее, но он не шевельнулся и не заговорил.
— Грен!
Он по-прежнему лежал молча, неподвижно.
Дрожа от напряжения, разрываясь меж любовью и отвращением, Яттмур нерешительно прислонилась к стене у входа. Когда молния сверкнула вновь, она провела ладонью перед лицом, словно отгоняя ее прочь.
— Грен, я отдам тебе ребенка, если хочешь.
Теперь он шевельнулся.
— Выйди и возьми его; здесь слишком темно.
Сказав это, Яттмур вышла наружу. Стоило ей до конца ощутить прискорбную сложность ее нынешней жизни, и ее замутило. Изменчивый свет затеял игру над угрюмыми склонами, совсем закружив ей голову. Ловец-несун все еще возлежал на плите; в ее тени стояли опустевшие тыквенные плошки из-под еды и питья и одинокий носильщик — руки к небу, глаза в землю. Яттмур тяжело села, опершись спиной о плиту, качая Ларена на коленях.