— Идите сюда, ко мне, безмозглые пузатые младенцы! — крикнул он. — Быстро, а не то чудовище найдет и слопает вас!
— О ужас! О повелитель! Все вещи вокруг ненавидят бедных славных людей-толстячков! — кричали они, налетая друг на дружку и обращая к Грену свои пухлые зады.
Взбешенный, Грен метнул свой камень. Тот попал в ягодицу одного из недотеп — хороший бросок, имевший плохие последствия. Толстячок с визгом подпрыгнул и, развернувшись, помчался по проходу меж деревьев прочь от Грена, к пещере. Подхватив его визг, остальные кинулись за ним, по его примеру схватившись за мясистые огузки.
— А ну вернитесь! — крикнул им вдогон Грен, бросаясь за ними, по следам морского чудища. — Держитесь подальше от пещеры!
Предупреждения были тщетны. Повизгивая, словно дворняжки, толстячки вбежали в пещеру, и собственные вопли посыпались на них, отраженные эхом. Грен не стал задерживаться у входа.
Противный солоноватый запах монстра наполнял, казалось, всю пещеру.
Уходи отсюда, да поскорее, — посоветовал сморчок, подкрепляя совет острой болью, сотрясавшей тело Грена.
Везде из стен пещеры выступали каменные столбы, развернутые к ее центру и заканчивавшиеся глазницами, в точности такими же, как и те, что взирали снаружи башни. И эти глазницы были живыми: когда люди-толстячки вбежали в пещеру и потревожили их, веки приоткрылись и во впадинах заворочались глаза — один за другим, еще и еще…
Обнаружив, что они загнаны в угол, толстячки принялись извиваться в песке у ног Грена и подняли громкий вой, моля о пощаде:
— О могучий большой убийственный господин с прочной кожей, о непревзойденный мастер бегать и ловить, посмотри, как мы бежали к тебе, увидав тебя! Как рады мы осчастливить свои бедные толстенькие глазки твоим видом! Мы бежали прямо к тебе, хоть наш неумелый бег запутался, и отчего-то ноги послали нас не в ту сторону вместо счастливой правильной стороны, потому что дождь совсем расстроил нас.
В пещере открывались все новые и новые глаза, направляя спокойные внимательные взоры на всю группу. Грен крепко ухватил одного из толстячков за волосы и заставил подняться; все прочие тут же умолкли, радуясь, наверное, милости, выпавшей на их долю.
— Теперь послушайте меня, — сквозь сжатые зубы процедил Грен. Он уже возненавидел этих глупцов, ибо они вызвали к жизни все агрессивные инстинкты, прежде дремавшие в нем. — Я никому из вас не желаю зла, как уже говорил. Но сейчас всем вам придется убраться отсюда, немедленно! Здесь таится опасность. Быстро на берег, живо, все вы!
— Ты будешь бросать в нас камни…
— Неважно, что я буду делать! Делайте, что вам говорят! Живо! — Сказав это, Грен подтолкнул толстячка, стоявшего перед ним, к выходу из пещеры.
Как вспоминал потом Грен, именно тогда и начался Мираж.
В стенах пещеры открылось критическое количество глаз.
Время остановилось. Мир позеленел. Человек-толстячок у выхода из пещеры замер, стоя на одной ноге и сильно наклонившись вперед; он тоже позеленел, окаменев в этой нелепой позе. Стена дождя за ним также окрасилась зеленым. Все кругом — зеленое и недвижное.
И все усыхало. Съеживалось. Стремилось уменьшиться, сжаться. Обратиться каплей дождя, вечно падающей в легкие небес. Или стать песчинкой, что начала свое падение в часах, рассчитанных на вечность; протоном, неустанно летящим по своей орбите в крошечной модели безграничного пространства. И достичь в итоге абсолютной необъятности бытия… бытия ничем… безбрежного богатства не существования… и таким образом стать Богом… и тем самым почувствовать, каково быть и вершиной, и фундаментом собственного творения…
…Каково собрать воедино миллиард миров и провести их затем сквозь зеленые звенья единой цепи, имя которой — время… Каково пролететь сквозь еще не созданные запасы зеленой материи, только ждущие своего часа — или эры — в еще не существующем грандиозном хранилище…
Ведь он летел куда-то, разве нет? И радостные (ведь так?) звуки, что сопровождали его в полете, были некогда существами, которых он сам или кто-то иной, кто-то на другом витке воспоминаний, некогда называл «людьми-толстячками». И если то был полет, тогда происходил он в невозможной зеленой вселенной, полной блаженства, в какой-то совсем иной субстанции, нежели воздух, в каком-то ином потоке, нежели время. И летели они, омытые светом, излучая свет.