И верно, ходули долгонога вновь показались из воды. Отвернув от холодного потока, он направлялся к берегу, так и не замедлив своего непреклонного шага. Плотно затянутое лесом побережье было совсем рядом.
— Яттмур! Мы спасены! Мы наконец-то выходим на сушу! — То были первые слова, которые Грен сказал ей за долгие часы ожидания.
Яттмур поднялась на ноги. Люди-толстячки тоже повскакивали. В охватившем их на сей раз едином порыве все пятеро с облегчением обнялись. «Красота» кружила над ними, крича: «Вспомните, что случилось с Лигой Сопротивления Заговору Молчания в сорок пятом! Отстаивайте собственные права! Не слушайте болтовню наших противников, это все грязная ложь, пропаганда. Не попадитесь в ловушку бюрократов Дели и не поддавайтесь на уловки коммунистов. Мы должны немедленно запретить использование обезьяньего труда!»
— Скоро мы будем сухими хорошими ребятками! — распевали толстячки.
— Прибыв на место, мы разведем костер, — мечтательно протянул Грен.
Яттмур радовалась тому, что ее друга оставили черные мысли, но внезапная тревога подтолкнула ее спросить:
— Но как мы спустимся отсюда?
Когда Грен обернулся к ней, в его глазах пылал гнев: как посмела она нарушить охвативший его восторг? Он не сразу ответил, и Яттмур догадалась, что за ответом Грену пришлось обратиться к сморчку.
— Долгоног подыщет себе место для сева, — произнес он наконец. — И, найдя его, опустится на землю. Тогда-то мы и сойдем. Не стоит волноваться; здесь командую я.
Яттмур не могла понять металлических нот, прозвучавших в голосе Грена.
— Но ведь ты вовсе не командуешь, Грен! Эта штука идет куда ей вздумается, и мы бессильны. Вот почему я беспокоюсь.
— Ты беспокоишься оттого, что глупа, — возразил он.
Ей было больно это слышать, но сейчас она утвердилась в решении отыскать уютное теплое место, если только это было возможно в сложившихся обстоятельствах.
— Причин для беспокойства поубавится, когда мы выберемся на берег. Тогда, возможно, ты не будешь со мною так жесток.
Берег, однако, не спешил их встретить теплыми дружескими объятиями. Пока, исполненные надежды, они вглядывались в него, из леса вылетела пара больших черных птиц. Широко распластав крылья, птицы поднялись повыше, ненадолго замерли и затем устремились к долгоногу, с трудом борясь с ветром.
— Всем лечь! — крикнул Грен, выхватывая нож.
«Бойкотируйте товары, изготовленные шимпанзе! — вскричала „Красота". — Не позволяйте обезьянам работать на вашей фабрике! Поддержите антитройственный план Имброглио!»
Долгоног уже вышагивал по мелководью.
Черные крылья мелькнули совсем рядом, с шумом окатив долгонога волной сильного смрада. Уже через миг «Красота», кружившая в небе над долгоногом, покинула свой добровольный пост и была унесена в цепких лапах по направлению к лесу. До пассажиров долгонога долетел ее прощальный патетический призыв:
«За будущее нужно бороться уже сегодня. Подготовьте мир к приходу демократии!»
Затем черные птицы скрылись, унося «Красоту» куда-то за густое сплетение ветвей.
Долгоног, по тонким ногам которого стекала вода, уже выбирался на берег. Четверо или пятеро ему подобных делали или готовились проделать то же самое неподалеку. Их размеренные движения, их почти человеческая целеустремленность, резко выделялись на мрачновато-унылом фоне сурового закатного пейзажа. В этих местах кипящая ключом жизнь, с детства знакомая Грену и Яттмур, отсутствовала вовсе. От мира теплицы осталась лишь тень. Здесь царили сумерки и солнце парило над горизонтом наподобие окровавленного подбитого глаза, выглядывающего из-за забора. В небе над головой сгущалась чернота.
Со стороны моря казалось, что жизнь здесь замерла, застыла. Побережье не окаймляли хищные водоросли, рыба не плескалась в каменистых заводях. Запустение лишь подчеркивалось вселяющим трепет спокойствием океана, поскольку долгоноги — ведомые инстинктом — избрали для своего путешествия сезон без штормов.
На земле царила такая же безмятежность. Лес все еще рос здесь, но то был лес, погруженный в тень и истощенный холодом; полуживой лес, задушенный синими и серыми тонами вечных сумерек. Двигаясь меж чахлых стволов, люди поглядывали вниз, на листву, испещренную пятнами плесени. Лишь однажды они увидели внизу яркое желтое пятно. Голос воззвал к ним: «Голосуя сегодня за Эс-Эр-Эйч, вы голосуете за демократию!» Механический оратор валялся, как поломанная игрушка, там, где его бросили птицы, оторванное крыло застряло высоко в листве; «Красота» все еще что-то кричала, когда долгоног прошел мимо, удаляясь от берега, и вскоре ее призывы стихли вдалеке.