Мне нужно поторопиться!
***
Толкаю тяжёлую дверь подъезда и вьюга набрасывается на меня с такой яростью, будто ждала этого момента.
Я оказываюсь в самом сердце белого ада.
Это не снег. Это сплошная, слепая стена. Хлопья не падают, а несутся горизонтально, хлёстко бьют по лицу. Дышать невозможно – ветер вырывает воздух из лёгких, заменяя его ледяной игольчатой пылью. Я кутаюсь в свою куртку, натягиваю капюшон, но он тут же срывается порывом.
Делаю первый шаг, второй, третий…
Нужно бежать к светящемуся жёлтому квадрату вывески круглосуточного магазина в конце улицы. Это единственная цель и спасение.
Я, не раздумывая, пускаюсь бежать. Ноги подскальзываются на обледеневшем асфальте. Руки, засунутые в карманы, цепенеют. Слёзы от ветра и обиды замерзают на ресницах.
Беги, беги, беги!
Добеги до тепла.
Купи эти чёртовы апельсины.
И вернись.
Просто сделай это.
Я спотыкаюсь о какую-то ледышку, едва удерживая равновесие.
В горле стоит ком. Не от холода, а от обиды.
Они там, в тепле, с «Иронией судьбы» и икрой, а я тут, в ледяном аду.
И всё из-за каких-то апельсинов!
Ветер воет всё громче и его голос теперь кажется мне знакомым.
Я вбегаю в магазин, едва успевая ухватиться за ручку, чтобы дверь не вырвало и не разбило стекло. Дверной звонок дребезжит, заглушаемый рёвом бури снаружи.
Я прислоняюсь спиной к холодному стеклу двери, переводя дух. В лёгких горит, сердце колотится где-то в горле.
Тепло.
Здесь пахнет тёплым хлебом и кофе и, после ледяного ада за дверью, это кажется раем.
Я часто здесь.
Слишком часто.
Это частный магазинчик, который держит грузный мужчина по имени Аркадий.
— Ника, опять чего-то срочно нужно?
Голос тихий, без насмешки.
Поднимаю взгляд, за прилавком сегодня не Аркадий, а Серёжа.
Его сын.
Тот самый, в очках с толстыми линзами и в растянутом свитере. Он часто подменяет отца по вечерам. Мы иногда болтаем, когда я прибегаю за какой-нибудь ерундой для Марфуши. Он учится на программиста, любит старые фильмы и, кажется, так же одинок, как и я.
Я киваю, всё ещё не в силах говорить и направляюсь к фруктам.
— Апельсины? — спрашивает он, когда я возвращаюсь с пакетом отборных солнышек в руках.
— Культ Марфуши, — выдыхаю я, наконец находя в себе силы на подобие шутки.
Он взвешивает и я уже протягиваю деньги, как вдруг он говорит нечто совершенно неожиданное.
— Знаешь… — он смотрит на меня через очки и его глаза кажутся больше и ещё серьёзнее. — Может, нафиг эти апельсины?
Я замираю, не понимая.
— Вот смотри, — он наклоняется и достаёт из-под прилавка бутылку полусладкого шампанского и два пластиковых стаканчика. — Отец разрешил мне отметить, пока тут торчу. Сижу один, как дурак. А ты… ты выглядишь так, будто тебе всё ужасно надоело. Может, останешься? Просто… посидим. Вместо того, чтобы бегать по этой дурацкой метели.
Он говорит это просто, без пафоса. И в его предложении нет того веса, того подвоха, к которому я привыкла.
Два стаканчика и бутылка советского шампанского.
Я медленно выдыхаю и смотрю на часы над дверью.
23:30.
Полчаса до боя курантов, достаточно времени, чтобы сделать передышку.
Я поднимаю на него взгляд.
— Ладно, — хрипло говорю я. — Но только на десять минут. Я… мне нужно успеть.
Он улыбается и в этой улыбке есть понимание.
— Десять минут, — соглашается он и начинает откручивать проволоку на бутылке. Лёгкий хлопок пробки кажется здесь самым громким звуком на свете.
Я ставлю пакет с апельсинами на прилавок и снимаю с себя шапку.
Он наливает шампанское в стаканчики. Я делаю маленький глоток.
Сладко.
Пузырьки щекочут горло.
— Знаешь, — говорит Серёжа, глядя куда-то мимо меня, в сторону витрины с конфетами. — Мне всегда ужасно нравились твои волосы.
Я замираю с поднесённым ко рту стаканчиком.
Это не комплимент, брошенный для галочки.
Это сказано тихо, почти невзначай, но с такой искренностью, от которой у меня перехватывает дыхание.
— Они… как будто живые, — продолжает он, наконец поворачиваясь ко мне. — Такие яркие. Как осенний лист или… или пламя в камине. Совсем не цыганские, как ты однажды обмолвилась.
Он запомнил мою случайную, горькую реплику, брошенную ещё летом.
Я не знаю, что сказать.
Щёки горят явно не от смены температуры.
Я привыкла, что мои волосы это повод для насмешек или раздражения Марины Петровны. А тут…
Он вдруг встаёт, подходит к витрине и достаёт оттуда шоколад «Алёнку».