— Вот, — говорит он, возвращаясь и разворачивая её прямо передо мной. — Чтобы не так кисло было.
Он отламывает два квадратика и один протягивает мне.
Я беру шоколад и кладу его на язык. Шампанское, шоколад, его слова о моих волосах…
Всё это смешивается внутри в коктейль из такой простой, такой незнакомой человеческой доброты, что у меня наворачиваются на глаза слёзы.
Я отворачиваюсь, делаю вид, что смотрю на метель за окном.
— Спасибо, — бросаю я, стараясь не расплакаться.
***
Десять минут давно истекли. Пять минут до полуночи. Я поднимаюсь с ящика с минералкой, на котором сидела.
— Мне пора, — говорю я и мои слова звучат как приговор самой себе.
Серёжа кивает, его взгляд понимающий.
— Береги себя там и приходи если станет совсем плохо. Ну либо ещё за апельсинами.
— Договорились! — улыбаюсь я и беру свой пакет.
Снова натягиваю шапку и капюшон, открываю дверь. Вьюга встречает меня с новой силой, будто обиделась, что я ненадолго сбежала от неё.
Но теперь внутри меня горит маленький огонёк.
От шампанского.
От шоколада.
От доброты Серёжи.
Бегу, и ноги, кажется, стали легче. Я почти не чувствую холода, только ветер, который рвётся под одежду и свистит в ушах.
Я уже вижу свой подъезд, когда меня накрывает тревога.
Острая, ледяная, гораздо холоднее ветра.
Она вползает под кожу, сжимает горло.
Что-то не так.
Я замедляю шаг. Сердце начинает колотиться уже не от бега, а от какого-то смутного, животного ужаса.
Будто я сделала что-то непоправимое.
Будто эти минуты, эти украденные мгновения свободы и покоя, были роковой ошибкой.
Я смотрю на подъезд. Он кажется мне не спасением, а ловушкой. Но это не из-за Марины Петровны или Марфуши.
Это что-то другое.
Гораздо большее.
Воздух становится гуще и тяжелее. Вой ветра стихает, превращаясь в зловещий, протяжный гул. Метель закручивается вокруг меня не просто снежными потоками, а какими-то свивающимися кольцами.
Я должна была вернуться раньше.
Не для того, чтобы отнести апельсины.
А для чего-то другого.
Замираю в двух шагах от двери, не в силах сделать последнее движение.
Я опоздала!
Мысль проносится яркой вспышкой, не моя, чужая мысль.
С силой трясу головой, пытаясь отогнать этот навязчивый, ледяной ужас.
Чушь.
Всё это от усталости и шампанского!
Нужно просто зайти внутрь, отдать апельсины и забыть этот день, как страшный сон.
Я с трудом нахожу в кармане ключ от домофона. Пальцы одеревенели от холода и почти не слушаются.
Прикладываю его и раздаётся короткий, разрешающий щелчок.
Я изо всех сил тяну тяжёлую дверь на себя, создавая щель, в которую можно протиснуться.
И в этот самый миг, сквозь вой ветра, я слышу его.
Это не звук. Это вопль самой зимы. Рев разъярённого зверя, рождённого в ледяной бездне. Глухой, яростный крик, от которого сжимается всё внутри и кровь стынет в жилах.
Он пронзает метель, громче грома, древнее времени.
Я замираю на пороге и медленно, очень медленно, оборачиваюсь.
Там, в трёх шагах от меня, метель… остановилась.
Снежные вихри замерли, сложившись в идеальную, бушующую, но неподвижную спираль.
И чёрная, бездонная, мерцающая холодными звёздами пустота в её центре.
Это окно и я вижу сквозь него огромный зал из чёрного льда, усыпанный осколками, похожими на звёзды.
Вижу высокую фигуру мужчины с белыми волосами, он стоит, тяжело дыша. Его спина напряжена, кулаки сжаты. От него исходит такая волна ярости и отчаяния, что я чувствую её кожей.
Он, тот ледяной правитель, поворачивается и я вижу его бездонные, полные боли и гнева глаза.
Ледяная спираль вокруг портала срывается с места.
Больше я не ощущаю твёрдую землю под ногами, есть только падение в ледяную воронку, затягивающую меня с головой.
Свет гаснет, звуки обрываются.
Моё тело крутит и бросает в кромешной тьме, пронзённой леденящим холодом.
Тьма бесконечного падения, которое вырывает душу из тела. Я не чувствую ни рук, ни ног, только леденящий вихрь, разрывающий меня на части.
А потом – резкий, тупой и оглушающий удар.
Я падаю на что-то твёрдое и холодное. Боль пронзает плечо, но она приглушённая, далёкая, как сквозь толщу воды. Сознание уплывает, но я стараюсь сопротивляться. Я чувствую ледяную гладкость под щекой.
Сквозь пелену боли доносится лишь тихий, прерывистый мой собственный стон. Я пытаюсь пошевелиться, но тяжёлое и разбитое тело не слушается. Веки будто налиты свинцом. Я с трудом открываю глаза и вижу его.
Он наклонился надо мной. Волосы отливают тем же призрачным светом, что и стены.