Помочь.
Сделать всё за неё.
— Хорошо, — говорю я и слово застревает в горле колючим комом. — Мы всё сделаем.
Она кивает, уже отворачиваясь.
Иду в свою комнату и закрываю дверь. Тихий щелчок и я в своей крепости-тюрьме. На шесть квадратных метров.
Бросаю рюкзак на кровать и открываю шкаф.
— Наша маленькая тайна, в университете вы просто однокурсницы, Снежа. Не надо лишних вопросов! — ворчу себе под нос.
Марина Петровна боится, что кто-то узнает, что у её безупречной Машеньки есть сестра от бывшей жены.
Пятно на репутации.
Поэтому никаких совместных поездок.
Марфуша поедет с папой в тёплой иномарке.
А я – на метро. В толчее, в давке, в подземелье.
Как всегда.
Достаю свои джинсы, которые уже вышли из моды. Свитер, который я купила на распродаже.
Ничего яркого.
Ничего, что могло бы привлечь внимание.
Потом открываю коробочку на полке. В ней, на бархате, лежит брошь бабушки. Серебряная снежинка с крошечным сапфиром в центре. Она оставила её мне, шепнув перед смертью:
— Для твоего счастья, внученька.
Я прикалываю её с изнанки свитера.
Чтобы никто не видел.
Чтобы её холодок прижимался к груди и напоминал: где-то есть другая жизнь.
Выхожу из комнаты. Надеваю ботинки, старый, уже холодный, пуховик и выскальзываю из квартиры.
***
МГУ.
Главное здание.
Этот исполин из стали и стекла должен вселять трепет, гордость. А у меня внутри лишь привычная пустота. Я поступила сюда на бюджет, с лучшим результатом на потоке.
Маша поступила платно, конечно. Её баллов хватило бы разве что на заочное в менее пафосном месте.
Прохожу турникет по своей карте. Студенты кучкуются у кофейных автоматов, смеются.
Поднимаюсь по лестнице. Аудитория 345, лекция по макроэкономике.
Я вхожу в аудиторию одной из первых, воздух здесь ещё пахнет ночной чистотой.
Иду к своему месту. В последнем ряду, у окна. Отсюда видно всех, но меня почти не видно. Достаю тетрадь и ручку. Кладу телефон, переключая его на беззвучный.
За окном туманная, зимняя Москва. Отсюда она кажется чужой и прекрасной.
Постепенно аудитория наполняется студентами. Приходит и Марфуша. С новой сумочкой и с идеальным макияжем. Она садится в центре, окруженная своей свитой. Её звонкий смех режет воздух.
Дверь аудитории снова открывается с лёгким щелчком и входит он.
Иван.
Его появление всегда похоже на внезапный всполох солнца в пасмурный день. Он не просто входит, он вносит с собой шлейф другой жизни. Той, что пахнет дорогим кожаным салоном, заграничными поездками и уверенностью, которую не купишь ни за какие деньги.
Его волосы оттенка влажного ночного асфальта, уложены с небрежной точностью, на которую уходят часы у лучшего барбера.
Тёмный кашемировый джемпер, часы на запястье, стоившие больше, чем моя годовая стипендия, всё на нём кричит о деньгах, но как-то… непринуждённо.
Будто это его вторая кожа.
Он тот самый мажор, о котором шепчутся в коридорах. Но в нём нет наглости. В его взгляде есть только ленивая, снисходительная усмешка жизни, словно он наблюдает за всем этим из-за невидимого стекла.
Моё сердце совершает предательский, глупый кульбит. Я чувствую, как горит лицо, и спешно опускаю взгляд, делая вид, что с головой ушла в конспект по макроэкономике.
Он садится впереди, откидывается на спинку стула и достаёт телефон. Его пальцы бегло скользят по экрану. Он из того мира, где решения принимаются одним звонком, а не годами упорного труда.
Я знаю, что это безумие.
Он с той вершины социального Олимпа, куда мне не забраться никогда. Даже Марфуша с её настойчивостью и новыми сумками не смогла пробить его броню вежливого безразличия. Он отвечал ей односложно и его взгляд скользил мимо, как по рекламному баннеру.
А что я?
Невидимка в дешёвых джинсах, для которой поездка на метро ежедневная реальность. Между нами лежит пропасть, шире, чем та, что отделяет бюджетника от платника.
Я снова поднимаю на него взгляд. Он что-то пишет в телефоне и на его губах играет лёгкая, почти невидимая улыбка.
И этого мне достаточно.
Сидеть здесь, в шести метрах от него, и украдкой любоваться им.
Это моя самая большая и самая безнадёжная тайна.
Любовь к принцу из мира, который никогда не станет моим.
Глава 2. Вкус снега на губах.
В эту длинную ночь гирлянд и пустых зеркал,
Где душа продаёт ледяные параграфы,
В эту тёмную ночь, что метелью взревела,
Пробивается зов сквозь бетонные своды.