***
Утро 31 декабря начинается не с запаха мандаринов, а с ледяного голоса Марины Петровны. Она врывается ко мне в комнату без стука, пока я ещё пытаюсь стянуть с глаз пелену сна.
— Вставай. Наша поездка отменена. Из-за этой чёртовой метели все рейсы отменили, — она стоит на пороге, сложив руки на груди, и на её лице маска ярости и разочарования. — Значит, отмечать будем здесь. И я не хочу видеть этот дом в таком убожестве.
Она окидывает мою комнату уничижительным взглядом, будто её убожество это тоже моя вина.
— Гостиную нужно украсить. Достойно. Не теми жалкими гирляндами, что были в прошлом году. Я отправлю тебе список, что купить. Маша поедет с тобой, чтобы ты ничего не напутала.
Маша, которая будет стонать на каждом шагу и в итоге сядет в кафе, пока я тащу пакеты?
— И меню. Я отправлю тебе новый список для ужина. Всё должно быть идеально. Раз уж мы застряли в этой дыре, это не должно быть похоже на поминки.
Она разворачивается и уходит, оставляя за собой шлейф дорогих духов и ледяного недовольства.
Дверь, разумеется, за собой не закрывает.
Я сижу на кровати, сердце медленно и тяжело стучит в груди.
Новый год.
Праздник, который должен быть волшебным, я должна была остаться в квартире одна. На все праздничные выходные!
А теперь он превращается в список поручений, в беготню по заснеженному городу и в тихую ярость на кухне, пока они все будут веселиться!
Я подхожу к окну. Метель действительно не утихает. Снег валит густой, непроглядной стеной.
Надеваю свой самый тёплый свитер. Впереди долгий день. И тихая надежда, что когда-нибудь в новогоднюю ночь я буду смотреть на снег не из окна чужой гостиной, а откуда-то ещё.
Откуда-то, где меня ждут.
***
Ашан.
Ад, воплощенный в виде бесконечных стеллажей с продуктами и оглушительного грохота десятков тележек. Воздух густой, спертый, пахнет сырым мясом с рыбного отдела, хлоркой и человеческой поспешностью.
Я толкаю нашу тележку, а Марфуша идет рядом, уткнувшись в телефон и громко возмущаясь:
— Боже, ну посмотри на этих людей! Как стадо! И этот запах… Мне плохо.
Я не смотрю на людей.
Я смотрю на список в моем телефоне. Он длинный, как проклятие:
Икра красная, осетрина слабосоленая, устрицы, сыры, трюфели…
Где это всё вообще продаётся?
Марина Петровна решила компенсировать срыв поездки шикарным столом. Будто они смогут съесть всё это.
Я пробираюсь через толпу к рыбному отделу.
Эта предпраздничная истерия, она высасывает из меня все остатки сил.
— Снеж, возьми ту, что побольше, — командует Марфуша, не глядя, тыча пальцем в витрину с осетриной.
Я молча киваю продавщице, указывая на самый дорогой кусок. Цифра на ценнике заставляет меня поежиться.
Папины деньги, никто их не считает.
Мы движемся дальше. Тележка тяжелеет с каждым метром. Она наполняется не едой, а доказательствами. Доказательствами того, что мы можем себе это позволить. Доказательствами статуса Марины Петровны. И моя роль в этом – молчаливая носильщица, покупатель и будущий повар.
Марфуша наконец отрывается от телефона, чтобы схватить с полки банку оливок.
— О, смотри, какие милые! — говорит она и я уже знаю, что эти оливки будут стоять нетронутыми, как и половина всего, что лежит в тележке.
Я смотрю на эту груду излишеств и думаю о своём утреннем йогурте. О дешёвом чае. А сейчас я везу в тележке икру, которая стоит как моя стипендия.
Мы подходим к кассам.
Очередь, сплошное море людей и тележек. Марфуша громко вздыхает и снова утыкается в телефон.
Я стою, держась за ручку тележки, и смотрю, как кассирша пробивает товары женщины передо мной. Простые продукты: курица, макароны, пачка масла.
Простой праздник.
Простая жизнь.
Такая желанная мной!
Глава 4. Порог двух метелей.
В эту длинную ночь побега по краю обрыва,
Где миг теплоты непростительный грех.
В эту тёмную ночь, что в спираль завихрилась,
С апельсином в руке на пороге.
Восемь часов вечера.
Я ставлю последнюю фужер для шампанского на скатерть и отступаю на шаг.
Всё.
Гостиная сияет. Гирлянды, которые я вешала, стоя на самой верхней ступеньке стремянки, пока Марфуша критиковала каждый мой шаг, теперь переливаются тёплым золотым светом.
Настоящая ёлка, вся в шарах и мишуре, пахнет хвоей, единственный настоящий гость в этой бутафорской красоте. Серебряный дождь мерцает на ветвях.