— Как это «что»? Почему вы не откликались, когда вас звали? Кричали же!
Он снова пьет, потом вытирает рот рукавом.
— Не слышал.
В голове что-то щелкает и становится обидно за поисковиков.
— Не слышал? — мой голос взвивается до фальцета. — Люди по лесу ползают, по снегу в мороз, а вы… вы тут просто сидите и пьете, как ни в чем не бывало?
Мужик хмурится. Встает, пошатываясь.
— А тебе какое дело, сопливая? Не лезла бы, куда не просят. Пошла вон.
Он грубо отталкивает меня плечом, так что я едва удерживаюсь на ногах, и, тяжело ступая, уходит с поляны, скрываясь между деревьями.
Я стою одна, как оглушенная. Слезы от обиды и злости подступают к глазам.
— Куда вы? Подождите! Вернитесь! Вла-ад! — кричу я что есть мочи. — Вла-ад, он здесь!
Но лес поглощает мой крик, не отвечая эхом. Только ветер. Я хватаюсь за телефон, надо позвонить. Достаю его дрожащими руками. Экран ярко светится в серых сумерках, а в верхнем правом углу… предательски пусто. «Нет сети».
— Ну конечно, — шепчу я. — Ну, разумеется. Идеальный финал.
Паника, холодная и липкая, начинает подползать с краев сознания. Надо вернуться и быстро, но куда? Я оглядываюсь, ища следы. Но их занесло свежим снежком, который начал идти, пока мы ругались. И ельник вокруг одинаковый, как зелено-белая зебра.
Я не знаю, откуда пришла. Приходится признать, что потерялась…
Ноги внезапно становятся ватными, я отступаю к краю поляны и медленно сползаю по стволу большой ели на землю. Здесь, под ее лапами, снега меньше, сухо. Упираюсь спиной в шершавую кору, пытаясь думать.
Думать не получается, внутри только тихий, детский ужас. Я достаю телефон и включаю камеру. Надо оставить сообщение своим подписчикам, когда-нибудь сеть появится, и оно отправится.
Включаю запись. Лицо в объективе бледное, с синюшными губами.
— Привет, это я, — голос звучит хрипло и напугано. — Если вы это смотрите… то знайте, что я заблудилась в лесу. И телефон у меня не ловит. И очень… очень холодно. Простите за глупый контент, но я должна была с вами поделиться.
Выключаю камеру и сижу, прижав колени к груди. Холод пробирается под куртку, пропитывает джинсы. Я растираю плечи ладонями, но это дает лишь иллюзию тепла на пять секунд. Сумерки сгущаются быстро, как чернила в воде. Становится темно-сине, потом сине-черно.
Веки наливаются свинцом. Их так тяжело держать открытыми. Я моргаю. Раз. Два. Между морганиями словно темные провалы, которые становятся все длиннее. Так хочется спать. Просто уснуть. Будет тепло, наверное. Тишина…
— Наконец-то, — раздается прямо надо мной голос. Хриплый, будто протертый снегом. — Ну что, тепло ли тебе, девица?
Я с огромным усилием разлепляю веки. Передо мной, заслоняя темное небо, стоит фигура. Высокая. В темной куртке, в шапке. Лицо… с большой седой бородой, запушенной инеем, и с красным носом. Глаза смотрят на меня очень внимательно и сурово.
Мозг, заторможенный холодом, выдает единственную логичную цепочку: белая борода, красный нос, зимний лес.
— Дед Мороз… — выдыхаю я, и на губы сама собой наползает блаженная улыбка. — Ты существуешь?
Темные глаза опасно прищуриваются, а их хозяин молча наклоняется ко мне.
Глава 4. Влад
Просто апофеоз всему. Меня, человека, который может найти иголку в стоге сена в снегопад, заставили играть в жмурки с пушистым цыпленком. Лес темнеет так стремительно, будто кто-то свыше экономит на электричестве, а я, вместо того чтобы координировать поиск, стою и ору в пустоту, как ревнивый лось:
— Чу-ди-на! Твою мать…
В ответ тишина, ну конечно… Она либо впала в анабиоз, либо нашла Wi-Fi и ушла в прямой эфир. Зараза такая! Найду и лично закопаю в ближайшем сугробе, а пока иду по ее следам, точнее, по тому, что от них осталось.
Спустя сорок минут поисков понимаю, что не вывожу. Геройствовать нет смысла, когда человек в опасности. Поднимаю рацию и нажимаю кнопку. Голос звучит как у загнанного медведя:
— Базе… — начинаю я и замираю, увидев желтое пятно под раскидистой елью.
Чудина сидит, сгруппировалась и прячется, как страус, сунув голову в колени.
Облегчение ударяет по солнечному сплетению, а следом догоняет волна такого бешенства, что хочется немедленно пнуть ближайшее дерево, но оно не виновато.
— Наконец-то! — мой голос срывается на хрип. Продираюсь к ней, ветки ломаются с треском под моим приступом ярости. — Ну что, тепло ли тебе, девица? Тепло ли тебе, «синяя»?
Настя медленно открывает глаза. Взгляд стеклянный, блуждающий. Потом цепляется за меня. И… о чудо. Ее лицо озаряется улыбкой такой глубочайшей, блаженной идиотии, будто она видит не мою физиономию, а первого человека после десятилетий одиночества на необитаемом острове.