Устроившись на ветке самой старой пихты в своей роще, я наблюдал задумчиво, как мой человек уходит в компании ведьмы прочь. О том, что потеряю её, я не волновался ни секунды: цепь, что связала нас, теперь не порвать никаким расстоянием. Даже если она уедет за моря, связь истончится, но не исчезнет никогда.
Я всегда буду знать, где её найти. И наши дороги, так или иначе, приведут нас друг к другу.
Так что я позволил себе просто существовать в тишине, среди снега, елей и звёзд, дремая и наслаждаясь густой, живой и дружелюбной тьмой Йоля.
“Помоги мне,” — шёпот проносился сквозь мою сущность раз за разом, придавая форму нашей сделке, наполняя смыслом моё существование среди людей.
Помочь… Но может ли человеку в таком деле помочь кто-то, кроме него самого? Всё, что могу я — подтолкнуть её в нужную сторону, помочь уравновесить тот яд, которым мир железа медленно, но верно наполняет всех своих обитателей… Я должен это сделать, потому что, если не смогу, из нас двоих я заплачу куда более высокую цену.
Снова, спустя столько лет и даже веков, мой договор с человеком сводится к старому доброму “помоги мне”. И обстоятельства могут быть совсем другими, но судьба моя в этом смысле неизменна.
Забавно, что я, сам того не желая, стал духом, которому суждено помогать людям. Иронично, сказал бы братец-тис. Но тут уже ничего не поделаешь: очень давно, будучи новорожденной сущностью, я раз за разом делал на развилке существования один и тот же выбор, цементируя таким образом ответ на вопрос “Кто я?”. На что мне теперь и жаловаться-то?
Я смотрел на звёзды, вспоминая, как это всё начиналось; как рождался городок внизу, в долине; как сложился круг из камней под моей пихтой.
Как появился я.
Дело было восемь, что ли, столетий назад (сложно помнить, когда твоя жизнь, технически, вечна). Тогда, мир железа был не так могущественен, как сейчас.
О, он существовал, не поймите неверно. И в угрожающих преображениях его уже тогда начинали угадываться угрожающие черты будущего ужасающего — завораживающего величия. Но тогда это были только тени и предтечи.
Тогда, земли эти всё ещё преимущественно принадлежали нам.
Я был почти что беспомощным духом пихты, зависимым от одного дерева и неспособным принимать постоянный облик. По меркам моих собратьев, казался я слабым, бесполезным и бесперспективным существом; они предполагали, что рано ли поздно ли я просто развеюсь, аки мутный сон, и дело с концом. Среди них, дам и господ, принцев и принцесс, безымянный и нелепый я выглядел в лучшем случае смешно. Пока они цеплялись за потенциал материальной формы клыками и когтями, я довольно убедительно изображал то самое дерьмо в проруби, которое обычно принято поминать в подобном контексте.
Хоть сколько-нибудь волновались обо мне только братец-тис, сестрица-боярышник и тот кленовый придурок с соседней горы. Но даже они пришли со временем к выводу, что учить меня нормальному для ши поведению — дело скорее безнадёжное.
Не то чтобы они по определению ошибались, собственно. Они просто не учли одного важного фактора: я оказался удачлив.
Началось всё не особенно оптимистично: однажды, в нашу рощу пришли лесорубы.
Как должно быть понятно из контекста, это вполне могло стать для меня, зависимого от единственного дерева, началом конца. На что я смотрел без особенной радости, но с умеренной степенью равнодушия. Смерть моего дерева на тот момент значила также гибель для меня, и, в отличие от некоторых своих братьев и сестёр, я не был готов сделать всё, чтобы продолжить существовать. Многое, возможно… Но — не всё.
Я гордо отказался от предложения братца-тиса убить лесорубов, например. Он, пожалуй, смог бы: уже на тот момент, братец мой не зависел от конкретного дерева и контролировал приличную часть леса. Однако…
Мне сложно это объяснить; наверное, мне просто было жаль людей. Что, как мне не раз и не два намекали, качество, с успешным существованием духа вроде меня сложносовместимое — но всё ещё.
Умрут эти лесорубы, придут другие, так рассуждал я. И полагался на свою удачу — мол, может быть, моё дерево им не понравится даже! О чём волноваться раньше времени?..
А потом один из них уснул прямо под моим деревом.
Зимой.
В лютый мороз.
Позже, с высоты опыта, я узнал, что, когда человека кто-то стукнул по бошке поленом и оставил под деревом зимней ночью, да ещё и в человеческий праздник, когда все по домам сидят, — это как бы не про сон, и даже не про стандартную ситуацию. Но тогда людей я видел только издали, а знал о них и вовсе только из описаний братца-тиса, который… В общем, я его люблю, но его мнение о людях, как я знаю теперь, объективным назвать сложно.