— Душно, — стонал он. — Хоть бы ветерок подул. Остановись, давай хоть закурим…
Туган еще чувствовал силу в себе, и он не верил Сиука, подозревая, что тот не так пьян, как притворяется, чтобы увильнуть от разговора. А разговор только начинался…
— Наш дояр стал учиться заочно… Нашел себе работу… Решил обосноваться в городе… Начал захаживать в общежитие мединститута… Там жила одна девушка, его односельчанка…
Едва он проговорил это, как Сиука, увлекая его за собой, ухнул в яму, Туган ударился коленом о камень и, вскипев от злости, вскочил, поднял Сиука, тряхнул его изо всех сил:
— Кончай свои фокусы! Стой!
Нет, разговор не получился. Жалея, что он затеял его сегодня, Туган молча тащил обвисшего Сиука и думал о Хани. Его мысли мелькали, одна опережая другую, исчезали и возникали вновь, горячечные, бредовые, безумные…
Из города в село приполз слушок. По дороге он оброс, наверное, и руками, и ногами. Туган долго ничего не знал, но, вот наконец дошло и до него… Сиука, оказывается, стал слишком часто наведываться в общежитие к Хани. Услышав это от Толаса, Туган сломя голову бросился в город, но Сиука там не нашел. Не нашел он и Хани. Весь вечер просидел, он, ожидая ее в общежитии мединститута, и одна из ее соседок рассказала, что Сиука действительно бывает у них…
— Прошу прощения, — Сиука вялой рукой ткнул куда-то в темноту, — зайду-ка я за дерево…
Перемигивались звезды на небе, убаюкивающе журчала река.
Туган постоял, ожидая, потом сел. Ощутил ладонью ласковую землю. Лег, прижавшись к ней щекой. Земля плавно покачивалась, и было так хорошо и покойно в мире…
2
Проснулся он от обилия солнечного света. В комнате было так тихо, что если бы ласточка села на крышу, он бы услышал. Туган с наслаждением потянулся и вдруг замер, только теперь поняв, что проснулся в чужом доме: чужая люстра свисала с потолка, чужой шкаф стоял у стены. На подоконнике — горшки с цветами. На полках — корешки аккуратно составленных книг. Глянув на них, Туган подумал, что давненько уже не читал ничего, с самой школы, пожалуй…
Рядом, у кровати, на спинке стула висели его брюки, почищенные и выглаженные чьей-то заботливой рукой, черным глянцем сверкали его старые башмаки.
«Что это за дом? — раздумывал Туган. — Кто привел его сюда? Кто позаботился о нем?»
Он попытался воскресить в памяти события прошлой ночи. Туган почувствовал боль в ноге, ощупал саднящее, распухшее колено… Да, Туган тащил Сиука, они шли, спотыкаясь, по берегу реки, но что было потом? Что-то ведь было, наверное?.. Нет, память его вчера уснула раньше его самого.
Туган сел и потянулся было к брюкам, но тут послышались чьи-то шаги, и он поспешно нырнул под одеяло.
Отворилась дверь, и в проеме ее возник, как в рамке портрета, председатель колхоза Шахам. Он стоял, упираясь своими большими руками в косяк, и улыбался. Кого угодно ожидал увидеть здесь Туган, но не Шахама, не этой приветливой его, спокойной улыбки.
— Люблю поваляться утром в постели, — смущенно пробормотал Туган. — Привычка у меня такая…
— Нина спала здесь, — сказал Шахам, и улыбка его погасла. — Она тоже любила поспать…
Значит, я в доме Шахама, понял Туган. Этот дом всегда казался ему таинственной страной, в которую, как ни старайся, все равно не попадешь. Дом этот красив был своими обитателями. Здесь жили Шахам и его жена Залухан. Здесь жила веселая синеглазая Нина… У Шахама и Залухан долго не было детей, поговаривали даже, что они собираются разойтись из-за этого… Потом родилась Нина, и жизнь их засветилась радостным светом… Ярок был этот свет, но недолог. Умерла Нина. Как-то вдруг, внезапно. И снова Залухан и Шахам остались одни…
Шахам вошел в комнату, снял широкополую войлочную шляпу, пригладил ладонью седые волосы. Сел за стол, опустил тяжелые руки на колени.
— Ну, что молчишь? — спросил он.
— Разве кто-нибудь давал мне слово? — пожал плечами Туган.
— Слово? — нахмурился Шахам. — Раз ты его просишь, давай соберем село, позовем твоих приятелей и послушаем вас.
— А что?! Если посадите нас в президиум, мы найдем что сказать!
— Почестей вам не хватает? Пора, значит, наградить вас по заслугам!..
Слова эти задели Тугана, и ему захотелось ответить тем же, напомнить Шахаму кое-что, заглянуть в его прошлое…
Разное говорили про Шахама. Рассказывали, что в молодости он из-под самого носа старших, сидящих за праздничным столом, мог утащить символ их мудрости — вареную телячью голову. А украсть на свадьбе чашу с медом, приготовленную для причастия, — это был сущий пустяк для него. Но говорили так же, что Шахам лучше всех плясал и всегда был первым в работе… Однажды кто-то оклеветал его. Он узнал об этом днем, а ночью дом клеветника сгорел дотла. В ту же ночь Шахам исчез из села, как в воду канул. Вернулся он спустя много лет, уже посла войны. Жизнь, видно, неласково обошлась с ним — он поседел, стал молчаливым, вспыльчивым.