Туган обескураженно глянул на Сопо — он не ждал такого резкого ответа.
— Пройдет время — все забудется, — махнул он рукой. — Вспомни, Сопо, Шахам в молодости тоже не был святым…
— Нет, мое солнышко, то поколение не сравнишь с вашим. Они, если и проказничали, то об этом хоть удобно было говорить вслух…
— А дом, который сгорел? Дом с соломенной крышей?
— Дом, дом! — рассердилась старуха. — Пора наконец забыть об этом! Я и сама бы горло перегрызла тому, кто поджег его! В одном исподнем люди остались, все сгорело у них.
— А ты говоришь — проказы, — покачал головой Туган.
— Что я говорю?! Разве я сказала, что это сделал Шахам? Нет, он не поджигал, не верю я в пустую болтовню и никогда не верила!
— Слушай, а кто был тогда председателем сельсовета, ты не помнишь?
— Как не помню? Имя его мне противно произносить… Отец твоего наставника…
— Учитель Сосай? Он и есть сын того председателя?
— Почему ты спрашиваешь об этом? — подозрительно глянула на него Сопо.
— Просто, — улыбнулся Туган. — Представь себе, что я следователь, а ты свидетельница. — Он накрыл своей рукой руку Сопо, лежавшую на столе. — Неужели мы хуже того, чье имя ты брезгуешь произносить? Нет, Сопо, ты увидишь — и я, и Толас, и Цыппу, и Азрым — еще станем людьми…
— Ну, да?! — усмехнулась старуха. — Завтра же забудешь свои слова, забудешь, как только тебе поднесут рог с аракой!
— Во времена Шахама рог был глубже колодца…
— А я и не говорю, что они араки не пробовали, но она их не валила с ног…
— Вспоминается только хорошее. Даже черное становится белым…
— Сопо еще никогда не врала, дорогой, — обиделась старуха. — Я-то понимаю, к чему ты клонишь… Пусть бы кто-нибудь из них показался бы на людях в непристойном виде… И Шахам, и Сидамон, — она умолкла, будто испугавшись имени своего сына, которое так давно не произносила вслух. Глаза ее повлажнели, она зажмурилась на мгновение, и голос ее снова окреп: — Да, и Шахам, и другие — никто из них не позволил бы себе такое. Как можно, чтобы тебя, молодого, здорового кто-то тащил на себе?! Нет, нет, их ты ни с кем не сравнивай…
Единственный сын Сопо, Сидамон, пропал без вести. Куда только не писал Шахам, где только не справлялся о нем! Наконец поиски привели его в небольшую белорусскую деревеньку. Там, в школьном дворе, стоял памятник, и на нем золотыми буквами были написаны имена Сидамона и его товарищей. Трудно измерить время, которое проходит, пока человек стоит, опустив голову, у могилы. Когда Шахам поднял голову, он увидел: возле памятника растут три юных, зеленых деревца… Вернулся Шахам домой, взял Сопо за руку и повез к этим деревцам, и упали горькие материнские слезы на землю, впитавшую кровь сына…
— До этого проклятого пожара, — спокойно продолжала Сопо, — Шахам три дня не заглядывал к нам. Сколько ни искал его Сидамон, так и не нашел… Нет, солнышко мое, эти парни хороших слов заслуживают… Вот сидишь ты передо мной… Бывает, разозлюсь, махну рукой, глаза бы мои тебя не видели, потом вспомню Шахама и сердце успокаивается… Дай бог, чтобы у нашей молодежи всегда перед глазами были такие люди…
4
Этой ночью Туган первый раз в жизни маялся бессонницей.
Он встал, едва только занялась утренняя заря и солнце не показалось еще из-за гор, но первые лучи его уже коснулись снежных вершин, и те загорелись, вспыхнули огромными кострами.
Туган вышел из дому, пошел за село — ему хотелось побыть одному, успокоиться, подумать. Он неторопливо брел в ту же сторону, что и тогда, с Сиука, но сегодня Туган сторонился дорог. Дороги ведут куда-то, зовут, путь же Тугана был неопределен, никто не ждал его.
Шахам, покидая село, знал свою дорогу. Тугану лишь предстояло выбрать ее.
Быстрая речка Астаудон негромко ворчала в своем каменистом русле. Он остановился, долго, отфыркиваясь, умывался прозрачной холодной водой, и ладони его обкалывались о густую щетину. Потом он стоял и смотрел на ивы, растущие по берегам реки. Местами между ивами торчали кусты шиповника, барбариса, молодая поросль ольхи, и вся эта зелень полнилась щебетаньем птичьего хора.
Вдоль правого берега Астаудона тянулись кукурузные поля, по левому — густо зеленела озимая пшеница, и мир этот — юный, волнуемый утренним ветерком — казался простым и чистым, как сердце пахаря.
Шахам, устремляясь в завтрашний день, видел впереди свет надежды. Туган же напоминал себе ржавый кинжал, которому стало тесно в ножнах. Он шагал и шагал, уходя подальше от людских глаз, стараясь идти там, где никогда не катилось колесо, где и пешком пройти было непросто. Но всюду путь его пересекали большие и малые тропы, люди всюду напоминали о себе.