…Теперь Толас танцевал для друзей. Вот зазвучала гармошка Тугана, и Толас подошел к тому месту, где могла бы стоять девушка. Он поклонился красавице и отступил на шаг, уступая ей дорогу. Смотрел, как она плавно идет по кругу, потом сорвался с места и, догнав ее, закружился в стремительном танце.
— Давай, давай, Толас! — закричал Батадзи. — Ставлю тебе бочку араки!
— Бочку старухи Борыкон! — добавил, смеясь, Азрым.
Стоило им заговорить об араке, как они сразу же вспоминали старуху Борыкон…
Они жили вдвоем, старик со старухой. Дом у них был низенький, обветшалый. Но в этом доме хранилась такая старая арака, что и сама Борыкон позабыла уже, когда гнала ее. Добраться до этой араки было непросто. Надо было зайти в комнату, отодвинуть резную деревянную кровать, поднять люк, таящийся под кроватью, и залезть в погреб.
Ребята долго следили за стариками, но те, будто чуя неладное, не оставляли дом пустым. Даже на свадьбы и на похороны они ходили поочередно. И вот однажды, когда Борыкон осталась в доме одна и подметала двор, перед нею предстали Толас, Туган, Цыппу и Батадзи. Туган растянул мехи гармошки, Цыппу и Батадзи ударили в ладоши, а Толас пустился в пляс.
— Асса! Орц-тох! — кричали парни, а гармошка заливалась изо всех сил.
Старуха, глядя на пляшущего Толаса, ожила, помолодела, бросила на землю метлу и тоже захлопала в ладоши. А Состыкк, Азрым, Гадац и Коста, проскользнув за ее спиной, спокойно вошли в дом. Толас танцевал до тех пор, пока бочонок с аракой не проследовал из погреба на улицу. Тогда Цыппу и Батадзи перестали хлопать и кричать «орц-тох», Туган сомкнул гармошку, а Толас поклонился старухе.
— Дай бог вам здоровья! — благодарила парней растроганная Борыкон. — Потешили старую, ох, потешили…
Толас, уходя, успел незаметно прихватить зазевавшуюся у ворот утку. Сунув ей голову под крыло, чтобы не кричала, он спрятал утку под полой пиджака и, обернувшись, еще раз поклонился старухе.
Говорят, заподозрив что-то, старуха после ухода ребят, взялась считать уток.
— Одна, две, три, четыре, — считала она, а утки ходили до двору, путались, и Борыкон, сбиваясь, начинала снова: — Вот одна, вот вторая…
…Толас, раскрутившись, как юла, вдруг застыл на месте, прижал руку к сердцу и поклонился — поблагодарил за танец воображаемую девушку.
— Давай еще! — закричали ребята. — Давай!
Туган снова взялся за гармошку и вспомнил один праздничный вечер в клубе.
Сельчане, собравшись, ждали концерта. Ждали час, полтора, но артисты так и не приехали. И тогда, приготовившись наспех, на сцену вышли сельские певцы и танцоры, девушки и парни, самодеятельность. В тот вечер и Толас вышел на сцену, но зрители, ждавшие от него искрометного, азартного танца, были озадачены. То, что делал Толас, мало походило на обычную пляску. Вот он, будто радость вознесла его в небо, летит и не хочет возвращаться на землю. Вот, опустившись, он пляшет среди цветов, выбирая лучший из них. Срывает наконец и несет цветок приглянувшейся ему девушке. Подходит к ее дому, крадется к окну, но тут на него налетает собака. Парень убегает, потом возвращается вновь, приносит собаке кусок мяса. Угостившись, собака благодарит его и показывает на окно — теперь, мол, путь открыт. Парень восторженно танцует у окна любимой девушки, осторожно, как драгоценность, ставит на подоконник цветы. А вот и девушка. Она берет цветок, подносит его к губам и улыбается мечтательно и нежно. Но вдруг она видит танцующего у окна Толаса. Улыбка исчезает, девушка хмурится — ах, это вовсе не тот, о ком она думала. Толас машет ей рукой — да, да, я принес тебе цветок, это дар моей любви! Девушка скрывается, а через мгновение из окна вылетает кусок пирога — получай за труды и убирайся! Потанцевал, и хватит. Толас подбирает кусок бережно, как реликвию, прячет его на груди и, грустный, уходит. Вот и кончилось все, разлетелась в прах мечта…
Толас уже скрылся за кулисами, а зал все молчал. Потом, словно проснувшись, зрители стали аплодировать бурно, неистово, но было им как-то не по себе, они понимали, что Толас рассказал им историю своей собственной любви.
А было так. Жила в селе одна девушка. Кто-то, может быть, и не сравнил бы ее с цветком, но Толасу для сравнения не хватало всех цветов земли.